Казачонок 1860. Том 2

Глава 22 Новости из Ставрополя

Я заканчивал свою пробежку.

Дистанцию мы с Пронькой Бурсаком чередовали, а уж сколько наматывать — смотрели по делам на день. Иногда давали по пять верст, через день прибавляли до десяти. Но даже когда дел было невпроворот, свои три версты я все равно выжимал — кровь разогнать, голову в порядок привести.

Станица только-только начинала шевелиться. Петухи, конечно, давно оттрубили, но не все станичники поднимаются в такую рань: у каждого хозяйство свое. Да и ноябрь. Летом работы куда больше, и вставать приходится раньше. Нам с другом оставалось еще до турника добраться. Недавно мы с ним провели его модернизацию, правда пришлось сделать ее потому, что старая перекладина треснула. Ну я, недолго думая заказал у кузнеца нашего станичного железную. Надеюсь, что она долго прослужит.

Когда подбегали к нашему двору, у ворот увидел Трофима. Он махнул рукой, и мы остановились рядом. Пронька дышал, будто раздувал меха в кузнице — все-таки покрупнее он меня. Хотя за последние месяцы жир с себя согнал, теперь одни мышцы да жилы.

— Бегаете все? — спросил Трофим, щурясь.

— Здорово ночевали, сосед, — ответил я, вытирая пот рукавом.

— Слава Богу, Гриша. Слыхал новость-то?

— Что стряслось, дядька Трофим?

— Общий сбор скоро. Всю станицу кличут. Бумага, говорят, из Ставрополя пришла — важная. На круге атаман все скажет.

— Вон оно как… — протянул я. — Во сколько?

— К полудню. Колокол дадут — не проморгаешь.

Трофим сказал это так, будто сам не знал — чего ждать от этой новости. Ушел быстрым шагом, в задумчивости. А у меня в голове уже крутилось: раз из Ставрополя пишут, да общий сход собирают — значит, дело действительно серьезное. Не войну ли там затеяли?

К полудню Волынская загудела, как муравейник. Калитки хлопали, народ тянулся к площади — в основном станичники старались лучшие наряды одеть для такого дела. Старики папахи поправляли, бабы шли гуртом, многие с детворой. Общий сбор — не шутка.

Мы с дедом встали ближе к середине. Аленка с Машенькой держались за нашими спинами. Аслана решили на подворье оставить: пусть посидит дома, не будоражит лишний раз станичников на кругу. По-разному на инородцев реагируют, особо на таких вот собраниях.

У правления уже маячили те, кто под Пятигорском отметился. Я многих по лицам узнал. Хорунжий Данила Сидорович Щеголь переговаривался с урядником Егором Андреевичем Урестовым, рядом еще кто-то из наших — все серьезные, при параде.

На крыльцо вышел атаман Строев, за ним писарь, чуть поодаль — станичные старики.

Строев обвел толпу взглядом, кашлянул в кулак.

— Ну что, братцы станичники, — начал он. — Пришла нам бумага из Ставрополя. Важная. От самого наказного атамана. Иван, зачитай, как положено.

Писарь развернул лист, повел пальцем по строкам и заговорил тягуче, но внятно.

Сначала пошли обычные обороты: «имел честь донести», «по представлению», «соизволение». Народ слушал и перешептывался. А потом пошло самое интересное.

— … за усердную службу и отличную храбрость, явленную при разгроме банды разбойников близ города Пятигорска, — читал писарь, — объявить благодарность от наказного атамана Кавказского линейного казачьего войска нижеследующим казакам…

Он пошел по списку.

Я ловил знакомые фамилии: Клюев, Щеголь, Урестов, Греков, Легкий… и дальше — все, кто был в том походе или в подготовке участвовал.

— … и прочим, поименованным в прилагаемой ведомости, — закончил писарь. — С тем же выдать всему отряду премию в сумме ста пятидесяти рублей серебром. Распределить по достоинству на станичном кругу.

Я быстро прикинул: по всему видать приварок к бюджету для каждого участника похода будет знатный. И действительно, после объявления награды толпа зашевелилась живее. Не огромные деньги, но для станицы сумма достаточно ощутимая.

— Особо, — продолжил писарь и снова вскинул лист, — отметить храбрость казачонка станицы Волынской Григория Прохорова сына Матвеева, тринадцати лет от роду, который, невзирая на юный возраст, действовал рассудительно и смело, что способствовало к успеху дела.

У меня уши загорелись. Толпа разом повернула головы в мою сторону. Кто-то хмыкнул, кто-то кивнул. А кто-то так посмотрел, будто мерку снимал: мол, ишь ты, хлопец дает.

— Сему отроку, — тянул писарь, — выдать разрешение на право ношения оружия в строю и вне строя, по усмотрению станичного начальства.

Строев коротко махнул рукой.

— Григорий Прохоров, ступай сюда.

Я протиснулся сквозь станичников, чувствуя на себе десятки взглядов, поднялся к Строеву. Атаман посмотрел внимательно, будто прикидывал: выдержу ли я это дело, или сейчас меня разопрет от гордости.

— Держи, Григорий, — он подал мне сложенный лист с печатью. — Тут все записано. С этого дня, коли кто спросит, по какому праву у тебя шашка на боку али пистоль, — смело бумагу ему эту покажешь, и будет.

Потом атаману подали шашку — простую без изысков. Он повесил мне ее на пояс.

— Носи с честью, Григорий Матвеев сын. Шашку пока носить будешь без темляка, как малолетка, а когда уже в полк выйдешь и присягу примешь, тогда и темляк тебе положен будет.

— Слушаюсь, Степан Осипович, — кивнул я.

— И гляди, не зазнавайся, больно рано ты вы малолетки попал, нос не задирай перед хлопцами! — Добавил атаман тише, чтобы слышал только я. — Бумага бумагой, а отвечать все равно головой будешь за дела свои. Понял ли меня?

— Так точно, атаман.

Он удовлетворенно дернул усом и повернулся к народу.

— И еще, станичники! Вопросу у нас есть один. Говори Игнат Ерофеевич!

— Здорово дневали, казаки! — насколько мог громко обратился дед к обществу.

Раздались приветственные выкрики с разных сторон.

— Дело такое надобно решить. Живет в моем доме вдова Алена с дочкой Машенькой. От горцев они натерпелись летом энтим. Так вот, хочу ее в род ввести, да дочерью своей объявить, коли согласие от вас получено будет.

— Ну, станичники! Коли есть против кто, высказывайтесь. Я полностью поддерживаю благое намерение Игната Ерофеевича Прохорова.

Раздались одобрительные возгласы. Противников принять Алену в наш род не нашлось. И с этого момента она и Машенька смогут нашу фамилию носить и официально в казачье сословие входить.

— Вот и добре! — Добавил атаман. А коли так, то, чтобы следующего круга не ждать давайте по Прохоровым решим. Григорию, геройскому мальцу нашему, теперь как малолетке полный пай будет положен. Тогда казачонку перейдет целиком пай отца его Матвея Игнатовича.

Опять же возражений не последовало.

А я подумал:

«Атаман это лихо провернул все на одном кругу. Небось дед втихаря с ним все обговорил, иначе как бы так все сладилось. Ладно, потом у старика выведаю.»

— А теперь, братцы, — поднял Гаврила Трофимович голос, — еще одна весть. Уже ко всему краю относящаяся.

Писарь развернул другой лист, потолще, с широкой печатью.

— По высочайшему указу Его Императорского Величества Александра Второго, — произнес он торжественней, чем прежде, — от ноября 19 дня сего года…

Толпа притихла. Такие даты просто так не читают.

— … повелевается устроить в пределах Кавказской области два особых казачьих войска: Терское и Кубанское. Всем прежним линейным и черноморским казачьим частям, по прилагаемому расписанию, быть причисленными к означенным войскам…

Дальше пошло про участки, полки, пересчет земель. Я понимал общее: теперь наше войско официально зовется Терским, и станица Волынская к нему приписана.

По всему видать, указом этим Кавказская линия была разделена на две части — правую (Кубанская область) и левую (Терская область). Казаки Кубанской области: Черноморского казачьего войска и части Кавказского линейного казачьего войска, образовали Кубанское казачье войско. Казаки Терской области составили Терское казачье войско из пяти бригад. Первая — 1-й и 2-й Волгский полки (наш Пятигорский отдел) и ещё четыре бригады.

— Наказным атаманом Терского войска назначить генерал-майора Христофора Егоровича Попандопуло, — прозвучало под конец.

Кто-то уважительно присвистнул — видно, имя знали. Кто-то фыркнул. Дед за моей спиной буркнул:

— Во как…

Старики загомонили, вспоминая что-то свое. Атаман дал знак, и народ потихоньку стал расходиться: кто к лавке, кто домой, кто остался на площади перемолвиться словом.

Я же ничего не знал про этого Попандопуло, разве, только из прошлой жизни вспоминалась комедия «Свадьба в малиновке». Но тот колоритный адъютант атамана Грициана Таврического, который рассекал в рваной тельняшке к нашему генерал-майору точно отношения, не имеет.

Мы с дедом отошли к краю, в тенек вяза.

— Ну что, дед? — спросил я. — К добру ли это?

Он помолчал, глядя, как пацаны носятся по площади, изображают атамана и казаков. Шашками им служили палки.

— Не знаю, Гриша. Там, — он ткнул пальцем вверх, — видней. А казакам, испокон веков знай, службу неси. По земле еще неизвестно что будет, да гадать сейчас незачем. Атаман разберется — расскажет. Сам он, видать, пока толком не понимает. Всегда так у нас с указами, — покряхтел дед.

Потом добавил тише:

— Только нам, Гриша, тоже ухо востро держать надо. Ты с бумагой нынче серьезной. Не мальчишка, чай. Так и думай, как казак. Головой думай, внук.

Потрепал меня по вихрам и вдруг глаза его повлажнели.

— То, что тебя в тринадцать годов правом шашку носить отметили, — дело большое. Редко такое бывает. Молодец, Гришка… папка с мамкой бы гордились.

Он смахнул слезу ребром ладони и крепко обнял меня так, что ребра хрустнули.

Потом отстранился, снова стал жестче.

— Вот только как бы под шумок кого на новые места ни погнали. Им там наверху лишь дай волю: одних переселят, других подселят.

— Про горцев говоришь? — уточнил я.

— А про кого же еще, — кивнул дед. — Слыхал я, еще в прошлом годе Лорис-Меликов в Стамбул ездил. С турками толковал, чтоб они наших горцев, значится, принимали в Туретчину ихнюю.

Я краем уха тоже слышал, но без подробностей. В голове всплыли аулы, которые мы видели, и лица тех, с кем недавно резались в балке. В Петербурге, видно, решили самых непримиримых с мест просто переселить — к единоверцам, куда подальше.

— А теперь, — продолжал дед, — говорят, целыми аулами сниматься будут.

У кого лошади да бараны — тому проще: загрузил пожитки и погнал стадо. А у кого коровы, земля, сад, да хозяйство большое — тот будет верещать до последнего. Да только все равно погонят, коли решат.

— И что, всех выгонят? — спросил я. — Прямо вот так?

— Да кто их разберет, — дед дернул плечом. — Газеты одно пишут, в канцеляриях другое, а на месте третье выходит. Но одно знаю: коли кого переселяют — значит кому-то место освобождают. А в землю эту и свои, и чужие вцепятся. Не спокойно будет, Гриша. Сразу тебе говорю.

— Так что, хлопец… хай пока у нас тихо. А там Бог даст — сладится.

У меня в голове сложилась картина: новые войска, новые начальники, злые горцы, которых гонят, купцы и дельцы, что на всем наживаются. И где-то рядом — наши яблоневые сады и амбар, о котором я пока только мечтаю.

— Пойдем домой, — сказал я наконец. — Сладится.

— Пошли, казак, — усмехнулся дед и легко хлопнул меня по плечу.

Шашка на боку глухо качнулась, напоминая: теперь за каждый шаг отвечать придется по-взрослому.

Дома нас уже ждали.

Аленка давно убежала хозяйством заниматься. Сейчас с порога глянула на мою шашку, и искренне улыбнулись.

— Ну, казак Григорий Матвеевич… поздравляю, — только и сказала, сделав учтивый поклон, немного шуточный.

Дед стянул сапоги в сенях, плюхнулся на лавку, потянулся к трубке. Помолчал, пока я умывался, хлебал суп, и лишь потом заговорил — уже по делу.

— Ладно, Гришка, — выдохнул он. — Раз сам наказной атаман тебе бумагу дал, ты теперь, почитай, вровень с казаками становишься. Гляди только — с умом. Все с умом делай, внук.

Дед перевел взгляд на Аслана. Тот как раз входил в горницу, руки о холстину вытирал — видно, слушал снаружи.

— Заходи, джигит, — махнул ему дед. — Разговор у нас семейный будет. Коли ты уже нам человек не чужой.

Мы расселись вокруг стола. Аленка пристроилась ближе к печи, но уши, понятно, на нашей стороне. Машка вообще глазами хлопает, как совенок.

Дед постучал костяшками по столешнице.

— Ты, Аслан, вот что… — начал он. — Не первый день под нашей крышей живешь. В бою с Гришей рядом стоял. Я к тебе пригляделся. Муж ты достойный. Червоточины не приметил. Только время нынче такое: мало шашкой махать да порох жечь — уклад соблюдать надо. А коли ты и вправду осесть на земле этой хочешь, да породниться с родом нашим… вопрос веры во главе угла.

Аслан чуть побледнел, но глаз не отвел.

— Дед Игнат, — сказал он негромко. Помолчал миг, будто подбирал слова.

— Мать моя, царство ей Небесное, была из казачек. В православной вере воспитана. А то, что ее силком в полон увели в юности, — не ее вина. Отец мой был мусульманин. Я его уважаю, и матушку мою он любил. Как они сошлись — мне не ведомо. Их обоих уже нет. В ауле, который я с детства домом считал, мне не рады. Братья по отцу полукровкой зовут… да не в крови тут дело, — он стиснул челюсть. — Жадность. Не хотят, чтобы я главным наследником стал, как старший сын.

Он чуть перевел дыхание и продолжил ровнее:

— Я много думал. О мести… о семье… о вере. От вас за это время я только добро видел. И впервые в своей жизни узнал, как жить в настоящей семье.

В хате стало тихо. Даже печь, казалось, потрескивать перестала.

— Поэтому хочу принять веру предков моей матери. Христиане и мусульмане — люди книги. И в Коране и Библии общего очень много. Кому нужно людей с разной верой лбами сталкивать — я не ведаю. Началось это давно и, видно, скоро не кончится. Но если мне предстоит выбирать между семьей и верой… я выбираю семью. И веру готов сменить. Чтобы и перед Богом, и перед людьми, и перед собой быть честным.

Аслан поднял голову.

— Если станичники не прогонят меня… прошу принять меня в вашу веру. И еще прошу руки Алены. Машеньку стану воспитывать, как дочь родную. А даст Господь — Алена мне и сыновей народит.

У Аленки ложка выскользнула из пальцев и звякнула о миску. Она вспыхнула, но взгляд не спрятала.

Дед встал. Обошел стол и остановился напротив Аслана. Смотрел долго, пристально.

— Значит, решил, — хмыкнул Игнат. — Это правильно.

Он положил ладонь Аслану на плечо.

— Крещение — дело не шуточное. Батюшку позовем, потолкуем. Он разумнее нас скажет — как и когда. Ты ему все расскажешь… может, и родственников по матери сыщем, если живы.

Потом дед повернулся к Аленке.

— А ты что скажешь, внучка? Силой тебя никто замуж не спроваживает.

Она сглотнула, вытерла руки о передник.

— Я… не против, дедушка, — выговорила наконец. — Раз Аслан… и коли ты благословишь — я согласна.

Дед кивнул. Перекрестился неторопливо.

— Ну, ежели так… значит, по уму сделаем. Сначала вопрос крещения решим. Потом — помолвка. А свадьбу… — он прищурился, прикидывая, — на осень следующего года. После жатвы, ближе к Покрову. До той поры у вас время будет друг к другу присмотреться.

Он протянул руку Аслану. Тот крепко пожал.

— Слово держать умеешь, джигит?

— Умею, — спокойно ответил Аслан.

— Тогда считай, что заручились, — подвел итог дед. — Остальное батюшка лучше ведает.

Аленка всхлипнула — и тут же улыбнулась. Машка зашептала ей что-то в ухо, но та только отмахнулась. Статус у девушки теперь другой: не вдова, а невеста. А это в станице значит немало.

Под вечер, когда шум в хате улегся, дед по обыкновению выбрался на завалинку. Я, понятно, за ним.

Воздух стоял сыроватый, ноябрьский. С площади еще доносился гул — обсуждали новости, награды, будущие перемены.

— Сядь, Гриша, — сказал дед. — Побалакаем.

Он не спеша набил трубку, запалил, втянул дым. Потом сказал:

— Гляжу на тебя, внучек, и думаю: шустро жизнь повернулась. Еще недавно под ногами путался, а теперь — взрослым, почитай, признали. И не кто-нибудь, а сам наказной атаман бумагу дал.

Дед выпустил клуб дыма, посмотрел в темноту, куда улица уходила.

— Ты лихо взял… только не всегда так просто будет. То варнаков нашел, то горцев спеленал. На каждого доброго воина другой найдется — еще добрей. И врагов своих, Гриша, недооценивать нельзя.

Я молча кивнул.

— Мой прадед двоюродный выходит, Семен Прохоров, — продолжал Игнат, — с французом воевал. Они на Дону жили. Наши то терские линейные тогда стояли в Грузии против турок, да персов. А вот донцы лихо рубились. Французов тогда гнали… аж до самого Парижу.

Он усмехнулся краешком рта.

— Рассказывал, — дед выпустил струйку дыма, — как наши казаки по всяким там ихним землям шастали. Французскую кавалерию гоняли и в хвост и в гриву. И командование армии русской казачков на самые сложные участки бросало. А вот французы энти, против нашего брата польских уланов кидали. Бедовый, и отчаянный народ эти пшеки, Гриша.

Он усмехнулся краешком рта.

— И резались славяне меж собой, уже не в первый раз за чужие интересы. И для брата казака нашего, Гриша уланы те почитай были самым сложным противником. Вот и мотай на ус.

Я подумал, что и в моем времени все осталось на своих местах.

— Вот, как война с французом кончилась. Тогда прадед мой вернулся с Грузии и посадил яблони те.

«Да, дела…— подумал я, — оказывается у садов тех история длинная. И, по совести, надо их обязательно до ума довести. Так и для живых хорошо и память предков не сотрется!»

— Чего задумался, внучек, давай уже ступай спать, завтра поди дел опять невпроворот!

— Да дедушка, ты прав! Дел предстоит немало!