Казачонок 1860. Том 2

Глава 19 Яблоневый сад

В этот раз дорога на Волынскую показалась мне более приветливой. Солнышко вышло, ветер терпимый, не ледяной. Для начала ноября — подарок.

Ласточка шла размеренным шагом, привычно покачивая вьюками. Я сидел на Звездочке: сегодня торопиться было некуда. После последних дней сам был не прочь просто ехать и дышать свежим воздухом.

Перед выездом меня еще раз дернул к себе оружейник Игнатий Петрович. Примчался прямо во двор к Михалычу, запыхавшийся, в своем потертом армяке, с глазами, как у кота, что сметану учуял.

— Григорий, — почти с порога начал он, — покажи-ка еще раз винтовку свою, забугорную.

— Американская она, Игнатий Петрович, — поправил я. — Но что ж не показать, могу.

Он бережно взял Кольт М1855, как дорогую хрупкую вазу. Проверил барабан, приложился, глянул вдоль ствола, щурясь.

— Эх, — только и сказал. — Вишь, работа какая. А сталь…

Потом перевел на меня взгляд:

— Продай, а?

— Такая корова нужна самому, — спокойно ответил я. — Я к ней привык уже. На коротких расстояниях шесть выстрелов — всяко лучше одного. Но и проблемы могут случиться, если без ума обращаться. Место ей в бою я нашел.

— Деньги хорошие дам, — не унимался оружейник. — За такую кто понимать будет, не поскупится. В Пятигорске покупателей найду, будь спокоен.

Он назвал сумму — аж в семьдесят рублей. Весьма недурно. Но тут же представил, как опять с каким карамультуком в горы идти, и самому себе захотелось сказать пару ласковых.

— Нет, — сказал я. — Это подарок. Может статься, она мне еще жизнь спасет.

— А если взамен штуцер добуду? — не сдавался он. — Не хуже, а то и получше.

— Ты мне «Шарпс» и так обещал. А коли что многозарядное, получше этого, найдешь — тогда и поговорим, — ответил я.

Он вздохнул, но обиды не показал. Еще раз погладил пальцами приклад, как спину любимой бабы и вернул мне винтовку.

— Ладно, Гриша, — сказал он. — Береги. Только если что — кроме меня никуда не девай. Я к таким штукам неравнодушен.

Я кивнул, уложил револьверку на привычное место. Сейчас мне нужен был каждый рабочий инструмент, а не лишние рубли — с ними пока и так, слава Богу.

Перед самым выездом я все-таки смотался на базар. И ушел оттуда, как водится, с полными руками, точнее сказать вьюками. Про родных я не забывал: каждому хотел что-то привезти, чтобы по душе пришлось. Где поторговался, где взял как есть.

Ласточка недовольно пошевелила ушами, когда я зацепил последний тюк, но терпела. Кобыла умная, понимает, что домой едем, сдюжит.

К полудню дорога подсохла. Грязь уже не так липла к копытам, колеи за ночь чуть подмерзли. По обочинам — серо-желтая трава, кое-где почерневшие кусты, но зелени еще хватало. С гор тянуло свежестью и дымком — где-то жгли валежник или кизяк.

Ехал я в своей новой бурке. Подобрал ее накануне, в Пятигорске, у одного купца. Бурка была больше под пешего: колокольчиком, книзу расширяется, плечи узкие, без длинного ворса, чуть ниже колен. Купец уверял, что бурка андийская. Я в этих тонкостях знатоком не был, да и все равно. Главное — легкая, мягкая и тепло держит как надо. Для такой погоды — самое оно. Вид у меня в ней был, наверное, как у недоросля-пастуха, но это даже к лучшему.

Пока Ласточка и Звездочка мерно переставляли ноги, мысли сами вернулись к утру.

К атаману я все-таки заехал, как и собирался. Уезжать из Горячеводской, не отметившись у Степана Осиповича, было бы по-свински.

Клюев оказался в правлении. Стол завален бумагами, у окна писарь скребет пером, сам атаман хмурый, с синяками под глазами. Видно, последних пару дней его неплохо донимали.

— Здорово дневали, Степан Осипович, — сказал я, переступая порог.

— И ты не хворай, Григорий, — он поднял на меня взгляд, бровь чуть дернулась. — По делу ли али так, с дороги?

— Отъезжать хочу, — ответил я. — Думал, сначала к вам зайти. За обыск этот обговорить…

Он махнул рукой, как от мух.

— Брось. Не ты это все затеял. С Андреем Павловичем мы уже потолковали, — тихо сказал он. — Объяснил он мне все. По Степану Михайловичу тоже все говорено.

Честно сказать, мне полегчало.

— Благодарствую, атаман, — выдохнул я.

— Смотри только, чтобы в следующий раз по твою душу полк жандармов не пригнали.

У двери уже топтался посыльный с запечатанным пакетом, писарь оглядывался, ждал, когда атаман к бумагам вернется. Я понял, что отвлекаю.

— Ладно, — сказал я. — Не буду мешать.

— Ступай, Гриша, — кивнул Клюев. — Деду твоему поклон передавай. А в остальном… живи пока спокойно.

На улице я выдохнул. Вопрос со Степаном Осиповичем можно было считать закрытым.

Часа через два я понял, что до Волынской засветло не дотяну. И оружейник задержал, и рынок. Погонять Ласточку ради того, чтобы к ночи еле живым въехать в станицу, смысла не было. Все равно оставался риск не успеть.

Поэтому, когда впереди показалась удобная балка, я устроился на ночевку. Покормил своего глазастого «попугая», сам поел и завалился спать возле бездымного костра. Если что — Хан разбудит. Сел тот рядом и головой крутит по сторонам.

Проснулся еще затемно, напоил коней, перекусил сам — и снова в дорогу. Теперь уже чуть быстрее, но без фанатизма. Ласточка под ношей шла бодро.

Чуть за полдень начались знакомые места. Скоро потянуло дымом из труб станицы. Когда показались первые крыши Волынской, я невольно улыбнулся.

Станичники жили своей жизнью: казачки на улице, мальчишки, собаки, куры — все это казалось таким родным после шумного Пятигорска, жандармов и погреба с раненым Лагутиным.

Станичный переулок встретил привычным гулом. У ворот нашего двора Звездочка сама сбавила шаг. Ласточка дергала шеей, устав от барахла на спине.

Калитка открылась будто сама, и из нее вышел дед. В ватном бешмете и своей любимой старой папахе.

— Ну, слава Богу, — сказал он, не повышая голоса.

Сени хлопнули, из дома выскочила Алена. В шерстяном платке, юбка по щиколотку, щеки разрумянились.

— Гришка! — выдохнула она.

Задержалась на ступеньке, будто вспомнив, что уже не девчонка малая, а потом все равно сбежала во двор. За ней показалась Машенька, которая как раз не стеснялась — рванула, как ураган, обгоняя мамку. Услышав шум, из сарая вышел Аслан, вытирая руки о холстину. Увидев меня, улыбнулся широко, как умел.

— Здорово дневали, дедушка, — я спрыгнул со Звездочки и обнял старика. — И вам, красавицам, поздорову. А ты, джигит, совсем обленился без меня, небось, — кивнул я Аслану.

— Спаси Христос. Вернулся, — перекрестился дед. — А Аслан, пока ты ни пойми, где шастаешь, тут с ног сбился, — пробурчал он, смеясь.

— Ну что, дорогой, — Аслан хлопнул меня по плечу. — Баньку топлю. Небось грязный весь?

— От, это дело, Аслан, — сказал я. — Который день об этом мечтаю.

Развьючил Ласточку и лошадей определил на отдых. Аслан занялся ими: нужно было обиходить после долгого пути. Пусть отдыхают, потрудились они на славу.

Аленка помогла занести поклажу в хату. Девчонки тут же стол обступили.

— Это что? — подозрительно спросил дед, косо глядя на ворох свертков.

— Гостинцы, дедушка, — я опустил узел на лавку.

Дальше долго не разводил. Теплушка на овчине и табак — деду. Юбка с кофточкой и шерстяной платок — Алене. Машке — рубаха с вышивкой, юбка полегче и теплые чулки. Аслану — пояс наборный и сапоги, чтобы было в чем за Аленой бегать.

Все это я раздал домочадцам быстро. Померили уже потом, каждый у себя, под смешки и дедово ворчание, что «развел тут цельную ярмарку в хате».

Последним из тюков достал коробку с пахлавой. Запах меда и орехов сразу всех примирил даже с тем, что на столе не успели убраться.

— Это уже грех, чревоугодия, — вздохнул дед, но кусок себе ухватил первым.

С баней мы с Асланом тоже не мудрили. Пока я носил воду, он шустро растопил каменку, распарил веники. Нагрелась быстро: вчера топили, еще полностью остыть не успела.

Парились, как всегда. Сначала просто погрелся, дорожную пыль смыл, потом джигит пару раз прошелся вениками дубовыми по спине.

— Ну, Гришка, как оно? — хмыкнул Аслан, когда мы остывали в предбаннике.

— Добре, Аслан, — буркнул я. — Назначаю тебя банным генералом.

Он только расхохотался. Акцент у этого дитя гор, конечно, никуда не делся, но мы к нему привыкли, да и говорить он стал намного чище. Все-таки погружение в языковую среду многое дает.

— От братцев с гор слуху не было? — спросил я, когда уже одевались.

— Тихо покуда, — покачал он головой. — Может, оно и к лучшему, — добавил после паузы.

В хате было тепло. Девчонки убрали обновки, дед устроился у стола с трубкой.

— Ну, выкладывай, — сказал он, когда я сел. — Почто энтот штабс-капитан Афанасьев тебя вызывал?

Я почувствовал, как усталость навалилась. Голова будто ватная, сил на долгие разговоры уже не было.

— Дед, — я потер глаза, — давай я завтра толком расскажу. Все живы, здоровы. Помог я Андрею Палычу, если в двух словах. И все сладилось. А подробнее давай завтра поведаю, без утайки.

Он какое-то время смотрел пристально, потом кивнул. А я поднялся, зевнул и отправился в свою комнату, на ходу стягивая рубаху. Уж на родной кровати надо точно выспаться.

Два дня пролетели тихо и незаметно. Никаких погонь, засад и жандармских визитов. Спокойная жизнь: обед по расписанию, работа по дому и тренировки.

На выселки к Семену Феофановичу ездил два дня. Он, конечно, поворчал за пропуски, но в занятиях не отказал. С Яковом встретились — тот тоже намеревался припрячь к тренировкам, но я пока попросил пластуна обождать, хоть немного выдохнуть хочу. Общую физику я и так гонял регулярно, если время было. Пронька Бурсак по моей программе, что я ему на подкорку вдолбил, тренироваться не прекращал, и вчера я заметил у него серьезный прогресс. Далеко пойдет, чертяка.

С утра с Асланом возились во дворе. Проверили крышу сарая — подлатали пару щелей, где доски повело. Перебрали дрова у стены, переложили поленницу под навес, чтобы к зиме все под рукой было.

К обеду выбрались к конюшне. Лошади тоже требовали регулярного обихода: расчистить копыта, вычесать. Дед над нами ворчал, но видно было, что доволен:

— Вот это дело, Гришка, а не твои городские выкрутасы.

К вечеру я залез в погреб под хатой, посмотрел запасы. Там летом прохладно, а зимой продукты не замерзают. Лук, морковь, капуста, соленья, мука в мешках — к зиме в целом были готовы. Разве что муки, по уму, бы еще мешок-другой докупить да соли. Такие припасы мы обычно в нашей лавке заказываем, их скопом привозят станичникам. Так выходит дешевле — мелкий опт, как сказали бы в моей прошлой жизни.

На третий день после приезда мы с дедом уселись к столу, печь приятно потрескивала. Дед крутил в руках трубку, которую еще не успел набить. Я наконец задал вопрос, который давно вертелся на языке:

— Дед, — сказал я, — а сколько у нас вообще земли-то? Ну… кроме огорода. Я помню, что по прошлому году с батей яблоки все возили. Но после той порки в усадьбе Жирновского часть памяти словно вылетела из головы.

Старик почесал затылок, глянул на меня с прищуром.

— А чего это тебя вдруг заинтересовало? — пробурчал он, но без злости.

— Просто понять хочу, чем жить станем, — ответил я. — На что рассчитывать можно. Это сейчас трофеи есть, но не все же жить с сабли, как пращуры наши. Так и в разбойники недолго скатиться.

Дед вздохнул, потянулся к табакерке.

— Правду молвишь, Гриша. Ладно, слушай, — сказал он. — Земли у нас не бог весть сколько, но и не обидели, когда раздавали. Пай на семью в среднем от пяти до двенадцати десятин. В основном ближе к десяти. Да огород небольшой возле станицы, которым Аленка в этом году занималась. Ты то проскакал все лето со своими банями да варнаками, — безобидно хохотнул дед. — Да и погорело у многих после набега много, в общем небогатый урожай вышел у всех станичников.

— Так у нас выходит тех садов с яблонями сколько? — уточнил я.

— А вот тут уже дело куда интереснее. Батя твой, царствие небесное, когда последний раз паи меряли, взял неудобья, которых на пай дают больше, как и я когда-то, и мой отец. Там же на склоне несколько десятин еще от нашего деда перешло, а ему от его.

Решил, что яблоками проживет. Небольшую часть склонов тех еще мой батя засаживал. Вот Матвей дело продолжил, высадил сорта разные все честь по чести. Их сушили, пастилу делали. Матвей аж привозил на пробу с Пятигорска разную. Так он с матушкой твоей все пробовали какая лучше. А сами потом чаще всего нашу смокву казачью делали. И для себя, да станичников. И на продажу отправляли. Ну и не только сладкую, но и острую, бывало, выделывали. Еще мочили яблоки, на зиму любо-дорого! Их потом уже меняли на овес да пшеницу, ну и на ячмень иногда.

Там, Гриша, у нас склоны, хоть и не больно крутые, но зерновые не посадишь. Ему, значится, и насчитали почитай восемнадцать десятин, — почесал затылок дед. — Это за балкой, ближе к горам. Там лужок под сено есть хороший, да склоны энти. Ты же с ним да матерью каждый год сызмальства ездил, только вот в энтом… — Он замолчал.

Я вскинул бровь.

— И что, батя сам все развел?

— А то, — хмыкнул дед. — Там всегда небольшой кусок семье нашей принадлежал, чем слушаешь! И первые яблони, говорю, еще мой батя, Ерофей Григорьевич Прохоров, посадил. А уж Матвей потом довел до ума. Сортов там немного. Есть антоновка, она почитай зимы не боится. Апорт, дык он позднезимний. Ну и с Дагестана Матвей какие-то саженцы привозил, яблочки тоже добрые народились с них.

Вот, Гриша, собирали, возили. Да здесь уже в дело пускали. Что так продаст Матвей, что на пастилу, что на сушку. Хотел было вино делать яблочное, но что-то не вышло.

Он помолчал, перевел взгляд на печь.

— Не помнишь, что у бати не получилось? — уточнил я. — Ну, по-простому расскажи, деда.

В голове уже щелкали шестеренки.

— Не помню, внучек.

Много он там мудрил чего-то. Но вот до ума так и не вышло довести. Ну дык не мудрено, он ведь и на службе был. Да и признаться большой нужды не было. Так более для интересу.

— И где все это добро держали? — спросил я.

— Да что у нас в подполе, а что не влезало — у соседей. У Хомутовых погреб добрый: стены каменные, пол утрамбованный. Там они и моченые яблочки хранят, что в зиму. Матвей все хотел и у нас такой устроить, коли сладится. Да вот! Вишь, Гриша, не вышло.

Я задумчиво провел пальцем по столешнице. Картинка начинала складываться.

— То есть, — медленно произнес я, — если наши сады с яблоками не запускать, они нам каждый год деньги приносить могут?

— А ты как думал? — дед фыркнул. — В станице кто хлебом живет — те рожь да пшеницу сеют. Сдают на мельницу, возят дальше — в Георгиевск, Пятигорск. Кто побогаче — ячмень, овес скотине растят. Коровы, овцы, пастбища. А мы, Прохоровы, больше яблоками занимались. Хотя и по-разному, бывало.

— Получается, — продолжил я, — в станице сейчас два участка с садами большими. Наш и еще Хомутовых?

— Ага, у них еще, — ответил дед, выпуская струйку дыма. — Недалече от нашего, выше по склону, а наш чуть ниже, почти рядом с полями, что к балке уходят. Остальные станичники почитай все хлеб сеют да промыслами разными кормятся. Кто рыбу ловит, кто плотничает. На этом Волынская и держится. Как поработаешь, Гриша, так и полопаешь.

Я невольно представил, что если делать доброе яблочное вино, то можно иметь постоянный доход. А лучше еще перегонять, и что-то навроде своего кавказского кальвадоса сделать. Ну и коли урожай обильный так и на спирт переделывать можно. А тот всегда в цене будет. В прошлой жизни на таком деле многие состояния делали. А тут — готовая база: земля есть, знай не запускай.

— И что у нас с садами в этом году? — спросил я. — Мы же яблоки не собирали.

Дед поморщился.

— Где уж там, — махнул он рукой. — Как налетели все беды сразу, было нам не до яблок. Атаман с кругом решили, чтоб добро не пропадало. Соседи наши, Хомутовы, яблоки с наших склонов заодно и сняли. Им ближе, да и привычные они к этому. Договор простой: собрали — они все переработали, продадут, а с вырученного часть нам отдадут. Зимой управимся с делами — тогда и будем считать с Олегом Тимофеевичем. Кстати, ты пока в Пятигорске был, он ко мне заходил, мы сговаривались с ним на зиму расчет сделать.

— Надо глянуть на угодья, — сказал я. — А то, дедушка, смутно помню.

— Ну так поезжай, коли неймется, — буркнул дед. — Съездишь, глянешь, как оно нынче. Я тебе объясню приметы, по которым поймешь, где наша земля. Там, думаю, бурьян по пояс да яблони неухоженные. По уму надо бы в порядок еще с осени привести, да где уж теперь.

Мы немного помолчали. За окном разгулялся ветер, где-то тявкнула собака. В голове уже вертелись варианты.

Пастила — это одно. Но из яблок и правда можно кое-что более выгодное делать, если с умом подойти. Не скажу, что я великий специалист, но по прошлой жизни кое-что знаю, и придумок на этот счет много. Сосед мой в Вологодской деревне из чего только ни гнал самогон и настаивал на всем, что росло и бегало. Если грамотно развернуться, купцы в очередь стоять будут.

— Дед, — сказал я наконец, — давай завтра поутру я до садов прокачусь. Посмотрю, что там да как. Земля наша — и забрасывать ее негоже.

Старик посмотрел пристально.

— И правильно, — наконец кивнул он. — Казаки с земли испокон веков семьи свои кормили, вот и ты не отставай. Только один не езжай, возьми вон хоть Аслана.

— Хорошо, дедушка.

На самом рассвете мы отправились на разведку. Я оседлал Звездочку, Аслан ехал верхом на Ласточке. Полностью он еще не восстановился, но в седло сел сам, без помощи.

Выехали из станицы и направились по дороге вверх, к холмам. Земля под копытами местами подмерзла, местами хлюпала — поздняя осень, что с нее взять. Ветер с гор был не особо приятный, но ничего не попишешь.

Верст через пять показались знакомые складки местности. Балка, о которой говорил дед, расходилась в стороны, а над ней по склонам тянулись ровные ряды яблонь — местами облезлых, местами упрямо цепляющихся за каменистую землю.

Поглядел на эту картину, и в голове сразу стали возникать идеи по террасированию склонов. Но это не к спеху, да и есть ли в этом смысл пока тоже не ясно. Надо на урожаи вживую глянуть, а потом уж решать что с этим хозяйством делать.

Я придержал Звездочку, оглядел склон. Да, работы тут предстояло немало.

— Ну что, Аслан, — усмехнулся я. — Вот оно, наше богатство. Надо только по уму распорядиться.

Он тоже смотрел на сады, щурясь.

— Если землю любить, она отплатит щедро, — тихо сказал джигит. — У нас в ауле старый мулла так говорил.

Я кивнул. С этим спорить трудно.

Впереди ждал подъем по склону, прикидки по земле и долгий разговор с самим собой насчет того, во что я опять собираюсь влезть. Для начала нужно было просто пройтись меж деревьев и увидеть все своими глазами.

Мы с Асланом двинулись вверх, меж яблонь. Под ногами часто попадались камни, которые скатывались в балку. Яблони цеплялась за рукава. На некоторых еще висели засохшие плоды, уже сморщенные. Сразу видно — некому было руки приложить.

— Не шибко радостно смотрится, — выдохнул Аслан, переводя дух. Затем присел, раскопал почву в одном месте. — Но земля хорошая для яблочек, Гриша.

Вставая, он поскользнулся на осыпи, ухватился за ветку, аж надломив ее. Я дернул его за плечо, придержал.

— Осторожнее, джигит, — сказал я.

Мы поднялись еще шагов на двадцать. Здесь бурьян был выше колена, стебли сухие, ломкие. Меж кустами тянулись узкие звериные тропки. Я присел, посмотрел внимательнее. Там, где трава сильно примята, на сырой земле отпечатались следы.

— Смотри, — позвал я тихо. — Видишь?

Аслан нагнулся, опираясь рукой о колено. Дышал он все равно тяжеловато — после ранения организм прежнюю форму не вернул.

— Медведь? — спросил он, хмурясь.

— Похоже на то, — кивнул я. — Лапа широкая, когти вытянуты. И след свежий. Вчера, может, ночью.

Он поднялся, огляделся. Склон над нами был порезан неглубокими ложками, заросшими кустарником. Выше торчали редкие камни — удобные, чтобы оттуда смотреть вниз.

«Тут шатун может быть, — подсказала память из прошлой жизни. — Или просто припозднившийся мишка».

— Держи ухо востро, — сказал я. — На людей зверь зимой просто так не охотится, но чем черт не шутит.

Мы прошли дальше. Земля под ногами стала мягче, там, видимо, вода дольше стоит после дождей. Слева из балочной трещины потянуло холодком.

Где-то вверху коротко крикнул Хан. Пронесся над головой и пошел на второй круг.

Я машинально вскинул голову, но сокола уже не увидел — только серое небо да тонкие ветки.

— Что это он? — спросил Аслан.

— Не нравится ему что-то, — ответил я. — Пойдем аккуратнее.

Мы обошли большую серую глыбу. Аслан, видно, решил себя испытать, прибавил шаг. Плечи у него ходили, дыхание стало сиплым, но он упрямо лез вперед.

— Эй, герой, — окликнул я. — Не забывай, что тебя еще не так давно с того света вытаскивали.

— Все хорошо, Гриша, — отмахнулся он. — Чуть-чуть осталось.

Он показал рукой как раз на бурелом. Там, если приглядеться, меж яблонь темнел небольшой карман, ниша в склоне. Место неплохое, чтобы от ветра спрятаться.

— Аслан, погоди… — начал я.

Не успел.

В бурьяне что-то громко хрустнуло. Сухие стебли разошлись в стороны, будто их ногами развели. Сначала выкатилось рычание — глухое, грудное, — а уже потом сама туша. Медведь выскочил резво. Небольшой, коренастый, шерсть вздыблена, глаза красные от злости.

Аслан только успел обернуться. Сделал шаг назад, споткнулся о камень.

— Ложись! — рявкнул я.

Джигит дернулся в сторону, но медведь уже был на половине прыжка. Передние лапы тянулись к Аслану.

Я сорвал с плеча винтовку. Понимал: выстрел с такого угла — шанс зацепить и Аслана. Но медлить было нельзя.

Я нажал на спусковой крючок.

Друзья, с Новым 2026 годом! Спасибо, что читаете и поддерживаете нас. Пусть новый год будет удачным, а хороших книг и сил на все задуманное станет только больше!

С уважением, Сергей Насоновский и Пётр Алмазный.