Казачонок 1860. Том 2

Глава 2 Встреча в Георгиевске

Я достал из сундука фляжку с водой и припал к ней. Сделал несколько жадных глотков, выдохнул и перевел взгляд на Хана. Тот возмущенно подпрыгивал рядом, время от времени взмахивая крыльями, явно привлекая мое внимание.

— Ну что, Хан, давно я тебя не кормил, — сказал я, вспоминая, когда в последний раз нормально давал ему мясо. Выходило, что давно, и, скорее всего, соколу пришлось охотиться самому.

Сапсан издал короткие раздраженные звуки, будто в упрек. Я тихо хмыкнул и погладил его по голове. Птица не отступила, позволила себя тронуть. Перья на загривке встопорщились, Хан нахохлился.

— Погоди уже, все будет, — пообещал я.

Потянулся в сундук и выудил оттуда знакомую кастрюлю. Помню, в день, когда я впервые пришел в себя в этом теле, она, наполненная щами, стала одним из первых трофеев — и, признаться, сильно помогла мне тогда не отбросить коньки в лесу.

Теперь это была просто емкость для хранения мяса, которым я подкармливал своего сокола. Когда был в сознании — регулярно, но Хану все равно изредка приходилось добывать пропитание самому.

В кастрюле лежали мелко нарезанные куски подсвинка, того самого, что я когда-то добыл на охоте. На вид — как свежие, будто вчера разделывал дичь. Надо будет пополнить запасы, а то скоро закончится.

Я взял три кусочка и положил перед Ханом. Сокол тут же прыгнул, схватил добычу клювом и отступил в сторону, переминаясь с ноги на ногу.

Хан клевал жадно, придерживая когтями мясо и вырывая клювом небольшие кусочки, каждый раз дергая головой. Перья распушились, он быстро расправлялся с едой. Периодически вертел головой, не подпуская никого к своей добыче. От этого вида мне захотелось улыбнуться еще шире.

— Вот так, — пробормотал я. — Совсем голодный попугай, а?

Хан, разумеется, ничего не ответил, полностью сосредоточившись на еде. Наша связь с ним заметно крепла — я уже начинал понимать его желания на каком-то интуитивном, почти ментальном уровне.

Когда Хан расправился с первой порцией, он поднял на меня взгляд — явно просил добавки. Я положил еще два кусочка. Теперь, думаю, точно будет достаточно.

— Последний, Хан, — сказал я. — Нельзя переедать, а то в бройлера превратишься и летать не сможешь.

Сокол на секунду перестал жевать, глянул на меня в недоумении, но тут же продолжил трапезу. Пару раз щелкнул клювом, провел им по перьям на груди и только после этого довольно встряхнулся.

— Все, столовая закрыта, — сказал я, убирая кастрюлю обратно в сундук. — Обжора ты, хан-батыр.

Пока птица насыщалась, я тоже приговорил пару кусков пирога с мясом и запил кружкой кваса, которые лежали в сундуке еще с Волынской как неприкосновенный запас на такой случай.

Самочувствие было так себе. Плечи и руки уже начинали отходить, а вот голова ныла. Видать, крепко меня приложили. Типичные признаки сотрясения, разве что пока не тошнит после еды. Надо было решать, что делать дальше.

Прятаться здесь уже не имело смысла. Обдумывая на ходу дальнейшие планы, я направился собрать трофеи с трех стрелков, что на меня выскочили. Такое дело я пропустить не мог.

У них оказалось три дульнозарядных разнокалиберных ружья. У каждого на поясе — по ножу, один вполне неплохой выделки. По карманам — немного медяков. Больше ничего интересного мне не попалось.

Мысли снова вернулись к своим: Яков, Степан, Андрей Павлович. Я точно помнил, как Афанасьева зацепило. Скорее всего, не смертельно, но и точно не царапина. Раз казаки смогли вырваться, значит, штабс-капитана не бросили. Наверняка направились в Георгиевск — Афанасьеву явно нужен был эскулап.

От усадьбы до Георгиевска добираться прилично: сначала до тракта, потом еще от него. Если я двинусь пешком, да еще в таком состоянии, то в лучшем случае топать придется весь день.

Перспектива так себе. Я вздохнул и посмотрел на забор, за которым, по идее, должно было найтись какое-нибудь средство передвижения. По правде, я имел полное право экспроприировать для себя лошадку после всего, что со мной тут сделали.

Вряд ли граф оставил здесь целую армию головорезов. Насколько я понимаю, сейчас в его интересах строить из себя пушистую овечку и при любом обвинении в нападении на офицера говорить, что он тут ни при чем. Самое смешное, что, скорее всего, ему это с рук и сойдет — свидетелей-то, по сути, нет. А вот если я коня уведу у сторожей из-под носа, обвинять уже будут меня — в конокрадстве.

— Ладно, — сказал я вслух. — Сначала разведка. Потом уже геройство.

Я поднял голову и посмотрел на Хана. Тот сидел на ветке чуть выше, нахохлившись, переваривал мясо и лениво оглядывал лес.

— Ну что, разведчик, поработаем? — спросил я, кивнув в сторону усадьбы.

Сапсан дернул головой, прищурился, будто пытаясь понять, чего от него хотят, потом коротко вскрикнул.

— Вот и поговорили, — буркнул я. — Давай, показывай, кто там остался.

Я осторожно выбрался к самому основанию дерева, где корни торчали наружу, переплетаясь и образуя удобную нишу. Уселся в нее, уперся спиной в ствол, прикрыл глаза.

— Лети, Хан, — тихо сказал я. — Я с тобой.

Над головой хлопнули крылья. Пара веток осыпалась мелкими сучками и корой. Через несколько секунд поток воздуха ударил в грудь. Я уже смотрел на усадьбу сверху — с высоты птичьего полета.

Усадьба заметно опустела. Там, где еще совсем недавно стояли экипажи и толпились люди графа, теперь было пусто. Пара бочек у крыльца, открытая дверь амбара, какой-то мужик — видать, из крепостных — закрывает ставни на окнах дома. Видать скоро будут хоронить усопшего Лещинского.

Людей почти не было. Я повел взглядом — Хан послушно описал круг, давая мне рассмотреть все как следует. У ворот — никого. У конюшни — тоже. Только ближе к середине двора, возле груды мусора, заметил еще одну фигуру: кудлатый мужичок в рубахе возился у земли.

«А охрана где?» — мысленно спросил я.

Хан сделал еще один круг, заглянул за амбар, к конюшне, к задним сараям. Пусто. Пара собак трусцой перебежала двор и скрылась за углом. Больше живых душ видно не было. Меня немного отпустило. Сознание вернулось в мое тело.

Так, выходит, почти все свалили. Возможно, Жирновский печется о своей шкуре, поэтому оставил в усадьбе только пару мужиков. А может, еще кого-то собирается прислать присматривать за хозяйством.

Я поднялся, стряхнул с колен листья и еще раз огляделся. Ничего подозрительного.

— Ладно, работаем, — пробормотал я сам себе.

Подошел к тому месту, откуда стрелял по графу, и посмотрел через прореху, оставленную мною в заборе. Картина была примерно той же, что я видел глазами Хана. У ворот никого. Возле дома тот самый долговязый, что закрывал ставни, теперь возился у крыльца, складывая что-то в кучу.

Пара собак лениво шарилась у кучи мусора, периодически останавливаясь, чтобы обнюхать землю. И главное, что мне сейчас было нужно, это — коновязь.

Она хорошо просматривалась отсюда: чуть в стороне от дома, ближе к конюшне, вбит ряд столбов, к ним привязана пара лошадей. Ближняя ко мне стояла оседланная, только поводья накинуты на кольцо. Светлая, крепкая кобылка, судя по виду. Не предел мечтаний, но до Георгиевска довезет.

Я оторвался от забора и отошел чуть назад, в глубину кустов. Надо было еще решить вопрос с маскировкой. Если идти как есть, меня потом точно запишут в конокрады.

Среди тряпья в сундуке оставалась потрепанная черкеска горца, явно мне не по размеру, но все равно лучше, чем в своей одежде соваться. На лицо намотал серую тряпку. Прямо расписной ковбой с Дикого Запада вышел.

Думаю, для местного мужика этого хватит: издалека не разберешь, кто там — пацан или взрослый. Я проверил револьвер за поясом, поплотнее затянул кожаный пояс на широкой горской черкеске и двинул к забору, к тому месту, где раньше выбирался с территории.

Пролез через прореху, проделанную недавно, и оказался за амбаром, как и планировал. От амбара до коновязи было шагов пятьдесят, не больше.

Вдоль забора я быстро проскочил до лошадей. Собаки были в другой стороне, мужики у дома меня еще не приметили.

Кобыла повернула морду, фыркнула, увидев меня.

— Тихо, девка, тихо, — прошептал я, подбегая сбоку и протягивая ей сухарь.

Она недоверчиво ткнулась носом, вдохнула и тут же схрумкала угощение.

— Вот и добре.

Я перекинул повод через шею, проверил подпругу. Все было в порядке — видно, собирались на ней куда-то скоро ехать. Вскочил в седло, вытащил на всякий случай револьвер и повел лошадь шагом вдоль забора, по периметру, на максимальном расстоянии от зданий, к воротам.

Мы объехали кучу какого-то мусора. До ворот оставалось совсем немного. Я уже видел поперек створок тяжелый брус, которым на ночь перекрывали выезд. И именно в этот момент за домом графа хлопнула дверь.

— Эй, ты! — раздалось злое. — Стой!

Я дернул поводья, останавливая кобылу. Из-за угла выскочил тот самый мужик, что закрывал ставни. В руках он держал вилы.

— Ты кто такой, конокрад⁉ — Гаркнул он.

Я спрыгнул из седла, увел кобылу так, чтобы ее туша закрывала меня от дома. Кто его знает, может у этих работничков ружье наготове. Оказавшись между лошадью и воротами, убрал револьвер и обеими руками ухватился за край бруса, перекрывающего ворота.

— Стой, кому сказано! — не унимался мужик, уже двигаясь ко мне. — Брось коня, ирод!

По голосу было слышно, что он еще не понимал, кто я такой. Видно, запутался в количестве новых людей в усадьбе и теперь пытался разглядеть во мне знакомца.

Брус глухо рухнул на землю, и я толкнул створку плечом, приоткрыв ее ровно настолько, чтобы протиснуть лошадь. Уже слышался топот — мужик несся к нам, не разбирая дороги.

Лошадка прошмыгнула, слегка задев боком край ворот. Я шагнул следом, оказавшись снаружи, на дороге.

— Эй! — снова прорезался его голос. — Да я тебе!..

Что он там собирался сделать дальше, я уже не слушал. Вскочил в седло и, как только мы отошли на пару шагов, пустил кобылу вперед. Она легко перешла на рысь, затем сама сорвалась в галоп. Ветер ударил в лицо, выбивая слезы.

— Давай, девка, — сказал я, наклоняясь к гриве. — Вези до Георгиевска.

До окраин Георгиевска я все же добрался. Въезжать в город верхом не рискнул. За версту до первых домов свернул в сторону, в перелесок. Там, в низине, нашел место укромнее. Расседлал лошадку и оставил ее пастись. Привязывать не стал — сама выйдет к людям, свою работу она уже сделала.

— Спасибо, красавица, — сказал я, потрепав ее по шее и угостив сухарем.

Она фыркнула, мотнула головой, расправилась с угощением и наклонилась щипать траву.

Снял с себя горскую черкеску и убрал в сундук. Переоделся в запасную одежду: потертый кафтан, рубаха посвежее и старые штаны. Не бог весть что, зато лишнего внимания привлекать не буду. Свою черкеску и папаху я в очередной раз промотал.

«Опять покупать, — буркнул я. — Так никаких денег не напасешься.»

Перекинул через плечо холщевую сумку, проверил мелкие деньги и документы. На поясе оставил только охотничий нож. Все оружие убрал в сундук.

Так, жуя последний кусок Аленкиного пирога и запивая его водой из фляги, я пошел в сторону Георгиевска. Сначала дорога шла полем. Потом стали попадаться отдельные дворы. Слышался лай собак, мычание коров, где-то глухо стучал молот по железу.

Путь мой лежал не в сам город, а в станицу. Тут важно не путать. Город Георгиевск стоит на левом берегу Подкумка, чуть ниже по течению, если смотреть по карте. Станица Георгиевская — на правом, чуть выше.

Если память не изменяет, раньше ее называли Новогеоргиевская, а еще Чурековская — по фамилии купца Чурекова, который в свое время многое здесь под себя подмял.

Так вот, именно в станицу я и решил идти. Город — это гражданская администрация, городовые, урядник и еще бог весть кто. Кто его знает, до куда щупальца Жирновского тянутся.

В станице будет проще все выяснить. До Подкумка дошел довольно быстро. Речка тут не самая широкая, течение бодрое, вода мутная от ила. Через нее был сколочен пешеходный деревянный мост. Я споро перешел на другой берег и добрался до станицы.

Показались дома. Низкие, в основном мазанки, кое-где — бревенчатые. Крыши кто чем смог укрывал: где тес, где дранка, где ржавая жестянка, местами солома. Несколько хат были аккуратно крыты черепицей. Глядя на них, я вспомнил свой дом в Волынской, деда Игната, Алену и Машеньку. Так домой захотелось, спасу нет.

Я выбрался на более-менее проезжую улицу и остановился, прикидывая, в какую сторону тянуть. Станичное правление стояло ближе к центру. Мы уже бывали здесь с Афанасьевым, дорогу я примерно помнил.

Мимо меня пару раз прошли местные. Один казак окинул оценивающим взглядом и пошел по своим делам. Женщина в цветастом платке тащила ведра на коромысле, за ней неслись трое ребятишек, галдя на всю улицу.

Дом станичного правления узнать было нетрудно. Небольшой, но крепкий бревенчатый, с высоким двускатным навесом. Крыльцо с тремя ступенями, сбоку — вбит высокий столб, к которому привязывали лошадей.

Я остановился у крыльца, провел ладонью по лбу, стирая засохшую пыль, и стал подниматься по ступеням. У двери на миг задержался, прислушиваясь.

Изнутри доносился знакомый сердитый голос Якова. Сквозь щель в притворе улавливались отдельные слова.

— Да говорю тебе, Федор Лукьянович, парня вытаскивать надо! — гремел Яков. — Там он, в усадьбе, крест даю. Люди графа на нас напали!

— Ну ты, Яков Михалыч, погоди, — ответили ему зычным басом. — Откуда знаешь, что это его люди? Разъезд мы уже послали. Наши пластуны там все прочешут — глядишь, и найдем этих варнаков. Степка твой все обскажет на месте.

— Да где ж Гришке еще быть, как не у Жирновского, — не унимался Яков. — Говорю тебе, боле некому было. Какая-то подлюка нас сдала, вот граф и решил обойтись без разговоров с офицером из секретной части. Прихлопнуть всех разом.

— Ну-у… — протянул атаман. — А вот бумагу кто нам даст, а? Мне что, с казаками к графу ломиться, самоуправство чинить? Приказ нужен, без него никак не могу. Коли Прохорова там нет, то потом с нас три шкуры сдерут.

— Да какие бумаги, когда своего казачонка из беды вытаскивать надо? — Яков уже почти сорвался на крик. — Он же мне как родной, понимаешь… Ай!

Я вздохнул. Чертовски приятно было слышать, как Яков за меня горой стоит. И атамана я, по-своему, понимал. Он тут какая-никакая власть, а законы нынче непростые. В сторону аристократов лишний раз лучше и не смотреть. А тут Михалыч ему предлагает усадьбу штурмовать.

Надо было заходить, пока Яков все станичное правление по бревнам не раскатал. Я толкнул дверь. Та скрипнула и нехотя подалась. Внутри, как я и ожидал: стол, на нем бумаги, чернильница, сбоку пузатый самовар. У окна писарь, согнувшись, что-то выводит на листе.

За столом — широкоплечий казак лет под шестьдесят в добротной черкеске с серебряными газырями. Я сразу признал в нем атамана Клевцова.

Напротив него, почти нависая над столом, стоял Яков. Он обернулся на скрип, увидел меня — и у него реально отвисла челюсть.

— Гришка… — выдохнул он.

На секунду я даже испугался, что он сейчас перекрестится и рухнет. Но Яков очухался: в два шага оказался рядом, схватил меня за плечи.

— Живой! — он тряхнул меня и резко притянул к себе. — Шельмец ты… казачонок, чтоб тебя! Я уж думал, по тебе панихиду служить будем.

— Потише, Яков, — поморщился я, когда он попал как раз по ушибленному месту. — Голова и так гудит.

Атаман поднялся из-за стола, разглядывая меня прищуром.

— Это и есть твой герой? — проговорил он, подходя ближе. — Ну, проходи, Григорий.

Яков не отпустил — почти силком усадил меня на ближайший стул.

— Садись, щас чай попьем, — пробурчал он, все еще до конца не веря.

Атаман кивнул писарю. Тот метнулся к самовару, засуетился со стаканами.

Через минуту передо мной уже стояла чашка с чаем и тарелка с баранками. Горячий пар приятно обжег лицо.

— Пей, — коротко сказал атаман. — А потом расскажешь про свои приключения.

— Сначала я, с позволения, спрошу, — ответил я, отпив пару глотков. — Что с Афанасьевым? И где Степан?

В комнате повисла короткая пауза.

— Степан… — первым ответил Яков. — Степан с казачьим разъездом ушел. Показать место нападения. Часа два как уехали. Ну и Трофима должны привезти, — опустил он глаза.

— А штабс-капитан? — я посмотрел уже на атамана.

Тот кивнул, словно подтверждая, что вопрос по адресу.

— Ваш штабс-капитан, — он выделил это слово, — в Георгиевске, в лазарете. Живой, но ранен шибко. Фельдшер говорит, что выкарабкается.

У меня из будто камень с души свалился.

— Мы добирались до Георгиевска почти сутки, — вставил Яков. — Вырвались из окружения с одной лошадью. На руках Андрей Павлович, весь огненный припас вышел. Запасы остались в сумах переметных, а лошадки наши — тю-тю. Степан рвался было с шашкой наголо за тобой броситься, но я понял, что так только все поляжем. Прости, Григорий, — Яков вновь опустил голову, винясь.

— Полно тебе, Яков Михайлович, извиняться, — сказал я. — Верно ты все сделал. Слава Богу, — я перекрестился, обернувшись к красному углу, — что сами выбрались. Я тоже весь извелся, когда очухался, по поводу вас.

— Эх, что уж теперь, — вздохнул пластун. — В общем, везли сначала на лошади Афанасьева, старались не растрясти. А верст через пятнадцать, уже на тракте, на подводу его погрузили. Вот только часа четыре-пять как вернулись. Я сразу сюда, к атаману.

— Так что ты, Григорий, не думай, будто тут про тебя забыли, — добавил атаман. — Но порядок есть порядок. Мы не можем без приказа в имение к графу ломиться.

— Понимаю я все, Федор Лукьянович, — сказал я.

На самом деле понимал и злился одновременно. С точки зрения закона атаман, конечно, прав. Но если бы передо мной такой вопрос стоял… Короче, я бы его даже не поднимал, просто провернул бы все так, чтобы комар носа не подточил.

— Все вызнал, что хотел? — атаман Клевцов посмотрел на меня серьезным взглядом. — А теперь и ты, вьюнош, поведай, какого черта из-за тебя я чуть на штурм усадьбы графа казаков не отправил?

Я на миг задумался: «Стоит ли Федору Лукьяновичу все детали знать…»