Казачонок 1860. Том 2

Глава 4 От мести к дому

Я скользнул вдоль стены, прижимаясь к сырой кладке. Ночь была не совсем темная — над городом висела луна, кое-где горели редкие фонари, в окнах местами теплился свет.

До кузницы добирался не прямо: сначала по задним улочкам, потом через двор с дровяными поленницами, дальше вдоль забора, за которым воняло навозом и коровами. Обошел с тыла, по огородам. Здесь уже было тихо. Пару раз залаяли собаки, но, услышав тихий свист, который я еще в том веке выучил, недовольно проворчали и умолкли.

Каменный амбар нашелся там, где и говорил варнак. Сначала решил понаблюдать, устроившись чуть в стороне. Эх, жалко, Хан у меня не обладает зрением совы. Сейчас ночная разведка пришлась бы кстати. Приземистое строение, стены приличной толщины, крыша черепичная, дверь обита железом.

Во дворе перед амбаром горела одна-единственная масляная лампа. Под ней, на чурбаке, сидел часовой, ковырялся в зубах щепкой. Ружье прислонено к стене, нож на поясе. Расслабился, гад.

Я залег в тени, пару минут просто смотрел. Слушал, нет ли еще кого. Похоже, остальные внутри, в тепле. Хоть сентябрь и теплый, но к ночи холод уже чувствуется.

— Ладно, — подумал я. — С тебя и начнем.

Подобрал с земли округлый камешек, прикинул по весу. Отступил чуть в сторону. Камень полетел, чиркнул по крышке и шлепнулся. Лампа закачалась. Часовой дернулся, вскинул голову. Посидел секунды три, ругаясь под нос, потом поднялся, взял ружье и пошел на обход.

То, что было нужно. Когда часовой зашел за угол, я уже был у него за спиной. Кинжал вогнал под ребра, вверх, чтобы наверняка. Дернулся он один раз — и обмяк. Я подхватил тело, затем, за ноги, оттащил в сторону.

Вернулся к двери амбара, прислонился ухом. Изнутри доносился глухой гомон. Кто-то храпел, кто-то спорил, стекло звякнуло. Пара голосов слышна отчетливо, остальные не разобрать. Я тихо проверил дверь — заперта изнутри, на щеколду видать.

Сбоку нашлось маленькое окошко под самой крышей, но до него еще целая история добираться. Зато с тыльной стороны амбара обнаружилась низкая дверца. Судя по запаху, ее держали для овощей. Я присел и осторожно поддел щеколду ножом, потом приоткрыл аккуратно, чтобы петли не скрипнули.

Изнутри потянуло затхлым и сыростью. Храп снизу раздавался отчетливее.

«Ну привет, — подумал я. — Сейчас посмотрим, кто в теремочке живет».

Спустился на цыпочках вниз. В подвале тлела слабая масляная лампа. На скамье у стены сидел один, держал на коленях ружье, голова откинулась — спать на посту вредно.

Еще двое валялись на соломе: один храпит, второй лицом к стене. Я вытащил нож, подошел к тому, кто клевал носом. Поставил ногу так, чтобы он не опрокинулся со скамьи. Ладонью накрыл рот и одним движением перерезал горло.

Горячая кровь хлынула на рукав, варнак дернулся, пальцы выпустили ружье. Я успел подхватить его, чтобы не нашуметь, аккуратно опустил ствол на пол.

Храпящий на соломе даже не шелохнулся. Второй что-то промычал во сне и повернулся на другой бок. Я присел рядом и по очереди вывел каждого из строя. По очереди дернулись оба — и затихли.

— Трое, — отметил я. — Один снаружи, трое внизу. Есть еще.

В дальнем углу подвала оказался лестничный пролет наверх. Судя по всему, через него они и поднимались в амбар. Я поднялся на пару ступенек, прислушался.

Сверху доносились голоса, смех, стук кружек о стол.

— Говорю тебе, Матвей не дурак, — раздался один голос. — Раз сам поехал, значит, что-то серьезное.

— Да ну его, — отозвался второй. — Мне все равно.

Я тихо приоткрыл люк. Петли жалобно скрипнули, но никто не отреагировал. Пришлось рискнуть. Стал медленно подниматься, взяв на изготовку два метательных ножа.

Те, кто сидели за столом, увидев мою фигуру, сначала ничего не поняли. Видно, после принятого на грудь быстро соображать не могли. А когда вскочили — было уже поздно.

Первый нож воткнулся прямо в грудь ближайшему. С пяти шагов я не промахиваюсь, но все-таки в шею или глаз не решился.

Второй ушел в плечо тому, кто тянулся к пистолю. Мне нужен был язык. Он заревел, опрокинул кружку и схватился за раненое плечо. Пистоль так и остался висеть на поясе.

Я сидел на улице, за дровяной поленницей, метрах в семи от амбара. Ждал появления Матвея. Мне дверь было видно хорошо, особенно в отсвете лампы, а вот меня — наоборот.

Время тянулось медленно. Потом расслышал голоса. Они приближались. В лунном свете показались двое. Один повыше, плечи широкие, походка уверенная. Второй пониже, сухощавый.

По описанию покойного варнака Матвей как раз был здоровый. Они остановились у двери, огляделись.

— Егор! — рявкнул здоровяк. — Ты где, мать твою?

— Не нравится мне это, Матвей. Не мог он уйти…

Я выдохнул — и выскочил из-за кустов, держа ножи на изготовку. Первый полетел в спину тому, что поменьше, под лопатку. Он даже повернуться не успел — согнулся, хватаясь за воздух, и рухнул на землю.

Второй я отправил в правую руку Матвея, которая уже потянулась к револьверу. Он вскрикнул, нож вошел глубоко. Револьвер упал на землю.

Но Жмур оказался не из слабого десятка. Быстро наклонился и левой потянулся к стволу. Я был уже рядом. Со всей дури врезал ногой по этой самой левой руке. Что-то хрустнуло, револьвер отлетел в сторону.

Матвей зашипел, попытался ударить меня плечом, но получил в ответ кинжал в левое предплечье. Вторая рука тоже обмякла.

Для верности ударил рукоятью в висок. Кость выдержала, но глаза поплыли, и здоровяк начал оседать на землю.

«В честной драке с ним мне делать нечего, — отметил я. — А вот так — уже дело».

Он на какое-то время потерял сознание. Мне этого хватило, чтобы завести руки за спину и стянуть их кожаным ремнем. Бечевкой перетянул руки выше раны, чтобы он не истек кровью раньше времени. Неказисто, зато надежно.

Около стены стояло ведро — похоже, дождевая вода. Я вылил его ему на голову. Жмур фыркнул, закашлялся.

— Подъем, Матвей, — сказал я, ухватив его под плечо. — Не время спать.

Пара пинков в брюхо добавили мотивации. Он завыл, но на ноги поднялся.

— Шагом марш, — велел я, подталкивая его к двери амбара.

Он спотыкался, ругался сквозь зубы, но шел. По дороге я подобрал его револьвер и убрал в сундук. Внутри было так же темно и затхло, как раньше. Лампа на столе догорала, бросая слабый свет на покойников. Я уложил Матвея лицом вниз, прижал коленом спину к полу, револьвер приставил к уху.

— Ну что, Жмур, — тихо спросил я. — Поговорим?

Он дышал тяжело, сипло.

— Кто ты такой, щенок… — выдавил он. — С чего ты решил…

Я ткнул стволом в ухо.

— Я тот самый казачонок, — спокойно сказал я, — которому вчера дорогу перешли трое твоих уродов на базаре. И тот, чьего отца ты с людьми пристрелил на тракте в Пятигорск три месяца назад. Припоминаешь? В меня просто тогда промахнулись.

Он замолчал. Плечи дернулись.

— Я… — начал он.

— Можешь не брехать, — перебил я. — Времени мало. Меня интересуют три вещи. Первая — сколько у тебя людей всего и кто над тобой стоит. Вторая — где касса и какие к ней сюрпризы приделаны. Третья — кто тебе помогает из власти.

Он молчал, потом сплюнул на пол.

— Надо будет — сам найдешь, — процедил. — Думаешь, ты первый…

Стрелять я не стал. Просто сделал большой надрез над ухом.

— Повторить вопросы, или на память не жалуешься? Напоминаю, у тебя два уха.

Он подышал пару секунд часто, как загнанный конь. Я приставил кинжал ко второму уху.

— Стой! Скажу… Людей у меня… было тринадцать, — хрипло сказал он. — Сейчас меньше. Троих ты вчера положил. Еще трое в городе. Остальные… тут. Ты их уже видел.

Это примерно сходилось с тем, что я успел посчитать.

— Надо мной никого нет, — продолжил он. — Я сам по себе. Купцы платят за покой, иногда… делимся с нужными людьми. Городовым доля идет.

— С дворянами дела имел?

Он замялся. Я снова поднес нож к уху.

— Были люди, — выдавил. — От одного графского приказчика. Пару раз приходили. Просили кое-кого поприжать на тракте, обозы задержать. Денег не жалели. Но кто это, не ведаю.

Этого пока хватало. Похоже на Жирновского, но доказательств нет.

— Касса, — вернул я разговор к нужному. — В подвале дверь? Есть там секрет? Гляди, сейчас вниз потащу и заставлю тебя зубами открывать.

Он хрипло усмехнулся:

— Самострел там стоит. Навроде арбалета. Если щеколду дернуть неправильно — стрелу в грудь получишь. Я сам ставил.

— Ключ? — спросил я.

Он мотнул головой, и я снял с его шеи бечевку с толстым ключом. Матвей стал объяснять, через силу: где палочка подпружиненная, куда пальцы не совать, за что тянуть, а что сначала придержать. Я слушал внимательно, пару раз переспросил.

Когда он закончил, я выдохнул:

— Ладно, Матвей. Спасибо за урок.

Он дернулся.

— Что, теперь убьешь? — прохрипел. — Легко тебе людей резать?

Я на секунду задумался.

Живой он был опасен. Если выкарабкается — рано или поздно найдет меня. А не меня — так на близких отыграется.

— Не сейчас, — ответил я. — Ступай в подвал.

Он полез в люк первым. Я контролировал, ведя его стволом револьвера. Подвел к двери в «сокровищницу». Сначала нащупал снизу ту самую палочку, о которой варнак говорил. Аккуратно прижал, другой рукой сдвинул щеколду в сторону.

— Сто… — не успел он договорить.

Внутри тихо клацнуло. Стрела вылетела практически из косяка и прошила грудь бандита. Видать, где-то он меня обманул с этим секретом. Или я при разгадывании ребуса ошибку допустил. Всяко могло быть. Ну да что теперь.

Я отворил дверь и снял с крепежа самострел. Действительно, мастер делал. Добрая работа. Убрал его в сундук. За дверью оказалась небольшая комната без окон. По стенам — полки. На полках — мешочки, сундуки поменьше, связки тряпичных узлов. Вот и кладовая.

Я работал быстро. Три мешочка с монетами — в сундук. Кошели, небольшие шкатулки — туда же. Украшения, кольца, серьги, крестики — в отдельный мешок, чтобы потом не разгребать. Документов почти не было. Пара списков с должниками и суммами, написанных кривым почерком.

Их я трогать не стал. Если кто найдет, пусть сам голову ломает. Из «железа» брал только то, что сложно привязать к конкретным людям, а тем более к какой-либо военной части. Пара хороших ножей, пара пистолей, явно трофейных, с клеймом не местным. Еще присмотрел рулоны с белой материей, шерстяной черной тканью. Оба забрал — Аленка сошьет рубах да исподнего.

Сундук наполнялся, пришлось выкинуть пару старых тряпок и ненужных мелочей, чтобы все влезло. Я еще раз оглядел «сокровищницу», потом вернулся наверх. Там все было по-прежнему тихо. Я выбрался за забор, прошел еще пару дворов и только затем позволил себе выдохнуть.

Обратно на постоялый двор шел длинной дорогой. Влез обратно через окно. Внутри пахло квасом, хлебом и чуть-чуть — кровью, которую до конца не смыл. Я задвинул раму, присел на край кровати и позволил себе выдохнуть.

— Вот и посчитался за батю, — тихо сказал я, глядя в темноту.

Сундук был набит трофеями. Все никак руки не доходят провести эксперименты с его вместимостью. Вот приеду в станицу — попробую. Надо только придумать, как замеры делать. Я до конца еще не уверен, каким образом он ограничивает вместимость: по весу или по объему.

Уставший, завалился спать. Утром мне предстояло снова стать тринадцатилетним казачонком: позавтракать, оседлать Ласточку и выехать в сторону Пятигорска. Проснулся на рассвете, как обычно. Умылся, прогнал остатки сна, перекусил тем, что вчера хозяйка оставила, и пошел в конюшню. Ласточка встретила меня фырканьем.

— Ну что, девка, — почесал я ее по шее. — В Пятигорск прокатимся?

Оседлал, подтянул подпругу, проверил, чтобы ничего не болталось. Рассчитался за постой, попрощался и выехал со двора. Город только просыпался. Я особо не светился, сразу выбравшись к тракту.

Едва выехал из города, как мне на плечо примостился Хан. Пару раз переступил лапами, дернул клювом за кафтан.

— Ладно, ладно, — хохотнул я.

Достал кусок сырого мяса. Хан ловко сцапал угощение и, взмахнув крыльями, взмыл вверх. Еще три раза прилетал за добавкой. Потом я решил осмотреться.

Привычно «нырнул» в режим полета. Дорога впереди тянулась как на ладони. Несколько подвод на горизонте, справа перелесок, слева поле, дальше темной полосой бежит Подкумок. Ничего подозрительного.

Вернулся в свое тело. Ласточка даже не сбилась с ритма, только ушами повела, будто спрашивая, не пора ли галопом.

— Не, рано, — сказал я ей. — До обеда спокойно, вот там и поднажмем.

Так и ехали. Иногда снова осматривал окрестности глазами Хана, иногда просто молча смотрел на дорогу, отдыхая от напряжения последних дней. Часа через два свернул в небольшой перелесок возле ручья. Тут трава погуще, хоть и высохшая. Деревья прикрывают с дороги, вода рядом. Снял седло, дал Ласточке пощипать травку, сам сел на поваленное бревно. Пора было перекусить и наконец разобраться, что именно я у Жмура набрал.

Стал доставать на расстеленную бурку добычу. Первый мешочек — звон серебра. Рубли, полтинники, четвертаки вперемешку. По-хорошему, надо бы на столе считать и сортировать по номиналу, но у меня тут лес, так что пришлось импровизировать.

Я высыпал монеты кучками и начал считать, деля на десятки. К концу вышла веселая картина: в мешочках было примерно двести тридцать рублей серебром. Еще в кошелях — рубля четыре–пять мелочью. Плюс то, что у меня оставалось от прежних капиталов.

Выходит, триста с лишним рублей есть. Живем! Я снова сложил монеты в мешки и убрал в сундук. Оружие тоже решил внимательно осмотреть. Достал на свет два пистолета, пару ножей и три ружья. Пистолеты были хороши. Один — явный трофей откуда-то из Европы, с тонкой работой по металлу. Дульнозарядные, правда. Этот оставлю, пожалуй, в своей коллекции.

Отдавать такую красоту скупщику за копейки рука не поднимется. А вот старые ружья только место занимали. Стволы уставшие, клейма потертые, но стрелять должны. Самое то, чтобы спихнуть в лавке, сказав, что с горцев снял. Про них в Волынской и так знают.

— Три ружья хватит на продажу, — решил я.

Достал четвертый в своей коллекции револьвер, который принадлежал Матвею Жмуру. Руки до него не доходили. Ну и этот опять Лефоше. Что мне их, солить, что ли?

Остальные трофеи вернулись в сундук. Перекусил припасенной с постоялого двора едой, напоил Ласточку и двинул дальше.

Вот и знакомые холмы. Впереди темнеют горы, отсвечивают крыши домов. Показался Пятигорск. Я направился в Горячеводскую, на постоялый двор к Степану Михалычу. По пути попалась лавка, где удалось прикупить пахлавы — порадовать казака.

Встретили меня как родного. Михалыч сразу усадил за стол. Восточным сладостям хозяин очень обрадовался. Плотно перекусили вместе, я попросил баню на вечер организовать. Было еще рано, я решил все торговые дела сегодня уладить, чтобы завтра выехать в Волынскую.

Сначала заглянул в оружейную лавку Игнатия Петрова, где мастер меня уже знал в лицо. Винтовок у него не появилось. Я сдал три ружья, взял огненных припасов и надолго задерживаться не стал.

Потом и начался настоящий головняк — покупка одежды. Завис у прилавка с тканями. Взял Алене теплое шерстяное распашное платье темно-синего цвета, с простенькой отделкой по подолу. Пару хороших полотняных рубах, довольно мягких. И яркий платок с красными и желтыми цветами. Для Машки выбрал шерстяное платье посветлее, горчичное, с мелким узором, простые башмачки, чтобы не только в лаптях бегать.

Нашел добротный полушубок из овчины для деда. Суконный кафтан — чтобы и в церковь не стыдно, и за стол сесть. Еще шерстяной пояс и теплую папаху.

Вот полушубки для себя и Аленки с Машкой искал долго. Продавец даже привел девочку и девушку схожей комплекции. В итоге определились.

Себе прикупил два одинаковых комплекта. Две черкески, двое штанов и новую папаху. Все простое, главное меня волновала прочность и удобство вещей.

Отрез хорошего домотканого полотна на рубахи и простыни. Ну и куча мелочевки для хозяйства. В пожаре ведь многое пропало — обновил кружки, миски, ложки, разную кухонную утварь, большую кастрюлю. В нашем хозяйстве лишними не будут. Еще пряников — девчат побаловать. Деду добрый табачок для трубки и хорошего чаю.

На базаре приметил знакомого лавочника, который часто бывал в Волынской, и стал сносить все покупки к нему. Когда свертки и узлы были готовы, я понял, что переборщил.

Два здоровенных тюка, как два бочонка. Ласточка такое не потянет, либо мне пешком идти, да еще и сундук набит. Убирать все туда и не хотелось — слишком подозрительно выйдет.

— Что, Григорий, закупился? — улыбался лавочник Маркел Петрович.

— Угу, — кивнул я. — Теперь не знаю, как все это везти. А вы когда обратно в станицу?

— Да вот, — он кивнул на груженую подводу у края площади, — завтра к полудню выезжаем.

Мы перекинулись парой фраз, и уже через минуту я договаривался, чтобы мои покупки он взял к себе на подводу. За небольшую плату, конечно, но мне так куда проще.

— Завтра выезжаем вместе, — сказал он. — Тебе так и безопаснее, и веселее.

— Идет, Маркел Петрович, — пожал я мозолистую руку.

Побродил еще по базару и к вечеру вернулся на постоялый двор, где меня уже ждала баня.

Выехали по плану небольшим обозом. Две подводы Маркела, одна чужая, пара верховых, я и еще один казак, что дальше Волынской ехал.

Дорога обратно была почти спокойной. Я каждый час осматривал окрестности глазами Хана. Кроме пасущихся коров и редких путников ничего подозрительного не попадалось.

Ночевали на полпути, там же, где и раньше. Вспомнил, как здесь от волков с армянским купцом Арамом Гукасяном отбивались. Я не отсвечивал в дороге, вел себя тихо, как и положено подростку.

На второй день к вечеру показались знакомые места. Когда за огородами замаячила Волынская, внутри все разом отпустило.

Станица жила своей жизнью. Собаки лаяли, из хат тянуло дымком, баба какая-то гнала корову с поля, ругаясь на всю округу.

У въезда, как обычно, сидели старые казаки, что-то обсуждали. Увидев меня, один прищурился:

— Гляди, — сказал. — Гришка-казачонок вернулся.

— Здорово живете, господа станичники, — поклонился я, не слезая с коня.

Я въехал в станицу шагом. Ласточка подо мной держалась уверенно, будто чувствовала, что идет домой. Наш двор увидел издалека. Крышу бани и хаты с другими не спутаешь.

Сначала показалась Аленка. Увидела меня и застыла, потом ведро с плеском полетело в сторону, и она, забыв обо всем, рванула к воротам. Из хаты вышел дед, поправляя усы, а от бани уже неслась Машенька.

Из-за угла вышел здоровый горец, серьезное выражение лица которого при виде меня менялось на широкую добродушную улыбку.