700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 7 Удар, удар, еще удар

11 июня 1940 года. Казармы гвардейского полка в Тидуорте. Солсберийская равнина. Уилтшир.

Лёха попал в наряд по штабу совершенно по-глупому.

В сущности, виновата была его же собственная инициатива. Если бы он, как нормальный лётчик, после вчерашнего тракторного приключения выглядел слегка жёваным и помятым, начальство, возможно, отправило бы его просто заниматься распорядком дня. Но Лёха преодолел лень, решив, что первое впечатление исключительно важно, и старательно ликвидировал все последствия воскресной радости — умылся, побрился, даже раздобыл утюг — страшенное уё***ще, которое надо было греть на газу, — отгладил форму и, тут уже, наверное, его ангелы-хранители засомневались, он ли это, — начистил ботинки.

В итоге его перегар был признан явным нарушением дисциплины, зато внешний вид, к удивлению начальства, оказался вполне пригодным для службы. В наряде.

Так он и оказался дежурным по штабу.

Служба эта состояла в основном из двух занятий. Во-первых, сидеть за столом и время от времени отвечать на телефон так, будто он понимает, о чём идёт речь. Во-вторых, иногда ещё нужно было куда-нибудь сбегать с бумагой или открыть дверь человеку, который и так прекрасно умел её открывать. Работа, прямо скажем, не требовала ни героизма, ни особого напряжения ума.

К полудню Лёха уже заскучал и начал подозревать, что день будет исключительно однообразным, но и тут судьба, как это часто с ним бывает, решила внести в происходящее некоторое веселье.

В дверь заглянул Wing Commander — высокий, сухой человек с лицом, каким обычно смотрит полицейский на неправильно припаркованные автомобили.

Лёха автоматически отметил нашивки на рукаве — три широкие полосы и между ними тонкая.

«Подполковник», — машинально перевёл он для себя на понятный нормальному человечеству язык.

— Вы, — не сомневаясь, изрёк он, ткнув в Лёху пальцем. — Помогите донести коробки до машины.

Коробки оказались вполне себе тяжёлыми. Внутри что-то глухо перекатывалось. Лёха без особого старания перетаскал их к машине и кое-как попихал в кузов.

Подполковник посмотрел на него внимательнее, как человек, которому в голову только что пришла гениальная идея.

— А вы крепкий парень… Как вас?

— Кокс, сэр.

— Отлично, Кокс. Садитесь. Поможете ещё на месте.

Через три четверти часа машина остановилась у казармы пехотного полка гренадёров. Лёха, не подозревая ничего дурного, выгрузил коробки, прошёл вслед за подполковником по коридору и оказался в раздевалке.

И тут начались странности.

— Вот он! — радостно заявил подлый винг-коммандер-подполковник и указал на Лёху.

Лёху мгновенно окружили несколько человек.

— Отлично, парень, быстро переодеваемся!

— В смысле? — попытался уточнить Лёха, активно отталкивая грубых и несимпатичных людей, пытающихся стянуть с него форменные штаны.

— Эй, эй… — попытался возразить он. — Я вообще-то дежурный по штабу!

— Именно! Надо защитить честь части, — строго сказал подполковник. — Петерсон, обычно выступающий за нас в этом весе, сломал ногу на тренировке, так что мы верим в вас.

— Я боксировать не умею! — попробовал отмазаться Лёха.

— Ничего, — бодро сказал один из крутившихся вокруг военных. — Главное — держись подольше, ребята против тебя делают хорошие ставки.

— Кокс! — радостно завопил появившийся Пит. — Быстро кидай свои шмотки и бегом на ринг!

Ему сунули шорты, майку и высокие кожаные боксёрки, быстро перемотали кисти бинтами, натянули тяжёлые перчатки — и, прежде чем он успел толком возмутиться, начали подталкивать к выходу.

Ещё через минуту его буквально вытолкнули в ярко освещённый зал и пропихнули между канатами.

В другом углу радостно подпрыгивал его противник.

Небольшая, коренастая горилла с квадратными плечами и выражением лица, которое обычно бывает у людей, давно и всерьёз посвятивших свою жизнь разбиванию чужих физиономий. Она смотрела на Лёху с тем вниманием, с каким мясник рассматривает особенно удачный кусок.

Прозвучал гонг.

Злобный гоблин сразу пошёл вперёд — уверенно и деловито, как человек, который этим занимается давно и обычно заканчивает разговор довольно быстро. Перчатки у него застучали жёстко, чётко и без суеты.

Лёха поднял руки и закрылся. Это получилось само собой. Подбородок спрятан, плечи вперёд, локти к рёбрам — старые армейские привычки включились раньше головы. В боксе он ничего не понимал, но одно правило усвоил мгновенно: голову лучше не подставлять.

Горилла работала уверенно и технично, однако Лёха двигался быстрее, чем тот ожидал. Он успевал принимать удары перчатками, от одного ушёл нырком, от другого отклонился корпусом. Правда, длинная лапа всё-таки нашла дорогу и ткнула ему в губы. Во рту сразу появился знакомый металлический вкус крови.

— Держись! Хорошие ставки против тебя до третьего раунда, — донеслось из-за канатов.

Лёха держался. Он прыгал, закрывался, уворачивался и всячески мешал горилле заниматься её любимым ремеслом.

Но ни в армии, ни китайский ушу-мастер, правда, так и не объяснили, что именно следует делать, если на тебя спокойно и методично наступает злобный гоблин.

Но первый раунд закончился тем, что Лёха всё ещё стоял на ногах — а это, по его мнению, уже выглядело вполне достойным результатом.

В углу его усадили на табурет. Кто-то прижал к губе полотенце, врач быстро намазал разбитое место чем-то жгучим.

— Что это? — спросил Лёха.

— Отличная штука, — успокоили его. — Йод.

Гонг.

Лёха в основном прыгал, уходил в защиту и изредка осторожно постукивал перчатками по корпусу противника, скорее для поддержания разговора, чем из реальной надежды его победить.

Но главное — он не падал и не давал себя ушатать вусмерть.

Это уже само по себе можно было считать успехом.

Перед третьим раундом горилла окончательно вошёл во вкус. Он строил зверские рожи, показывал какие-то неприличные жесты и с явным удовольствием ждал продолжения.

Гонг.

Третий раунд начался плохо.

Перчатка противника прилетела вскользь, но нашла челюсть нашего героя, и мир на секунду качнулся, как плохо закреплённая декорация.

И тут Лёху накрыло.

В мозгу неожиданно вспыхнул совет старого китайского мастера, который тот когда-то произнёс с большой философской серьёзностью: если ситуация становится неправильной, полезно перестать играть по неправильным правилам.

Горилла снова пошёл вперёд.

Лёха поймал момент, шагнул навстречу, наступил противнику на ногу и резко двинул коленом туда, где у любого мужчины находятся его самые уязвимые жизненные интересы.

Глаза у противника за секунду вылезли из орбит и стали исключительно расширенными и удивлёнными. Рот зашёлся в немом вскрике. И именно в этот момент Лёха, не теряя времени на размышления, со всей души впечатал снизу правый аперкот в подбородок.

Горилла рухнул на ринг. И сразу же принялся очень убедительно изображать безвременно погибшее животное.

— Нокаут! — закричали где-то позади Лёхи.

Лёха тяжело дышал и неверяще смотрел на поверженного противника.

Судья начал считать. Зал взорвался криками.

— Нарушение! Это не по правилам! Дисквалификация!

Пока судьи совещались, гориллу уже оттащили к канатам, где он продолжал бессознательно подыхать с выражением трагической обиды на лице. Наконец решение было принято.

— Боец Кокс… дисквалифицирован. Победа присуждается… капралу Джонсону!

Лёха только чуть улыбнулся, почти философски. На победу он изначально не рассчитывал. В сущности, ему было глубоко и совершенно безразлично, чем всё это закончится. Он вовсе не собирался строить из этой истории какую-нибудь карьеру.

Он шёл к выходу, махая руками свистящим трибунам и улыбаясь разбитой губой.

Проходя мимо канатов, он посмотрел на едва очухавшегося и злобно зыркающего гоблина Джонсона и, с большим внутренним удовлетворением, показал ему оттопыренный средний палец. Благо перчатки у него уже отобрали.

Начало июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.

Через несколько дней Лёха уже вполне проникся британским подходом к производству лётчиков.

Хрени вокруг, конечно, хватало — лекции, бумаги, инструктажи и бесконечные инструкции. Но нация была сильна своими правилами и следованием этим правилам. И именно благодаря этим правилам людей здесь учили летать одинаково и, надо признать, вполне качественно.

Но при всём этом летали здесь много. Программу гнали без малейших пауз, самолёты непрерывно взлетали и садились, и будущих пилотов пропускали через обучение с тем спокойным английским упорством, которое не повышает голоса, но и не даёт расслабиться.

В итоге лётчиков выпускали почти промышленным способом — быстро и в приличных количествах, словно горячие пирожки в самый разгар южного сезона.

Впрямую взяток в школе, конечно, никто не брал. Это была Королевская авиация, а не восточный базар. Но жизнь, как известно, всегда богаче любых инструкций.

А договариваться Лёха умел. Этому ремеслу его научила не лётная школа, а вся предыдущая жизнь, где прямая взятка часто означала не помощь, а оскорбление. Никто, разумеется, не совал конвертов. Всё происходило куда проще и, можно сказать, по-английски.

Где-то можно было угостить человека хорошей сигарой. Где-то — просто посидеть после занятий и спокойно поговорить. А где-то — без хвастовства и позы рассказать, как всё это выглядело на самом деле, как видит человек, который там был.

И когда однажды вечером в пабе к столу инструкторов подошёл один знакомый нам австралиец с тремя бокалами пива, ему просто кивнули на лавку рядом. Лёха, конечно, всего лишь принёс стаканы — ничего особенного. Разговор сначала лениво крутился вокруг погоды, потом — вокруг традиций Королевских ВВС, затем как-то сам собой перешёл к политике, к войне в воздухе, к немцам, вошедшим в Париж, и к французам, которые сложили оружие.

Между делом выяснилось, что один из инструкторов всю жизнь мечтает попробовать настоящую кубинскую сигару, а не ту унылую дрянь, что продаётся в местной лавке.

На следующее утро Лёха, словно случайно вспомнив об этом, протянул ему небольшую плоскую коробку из светлого дерева.

— Трофейная, из Франции, — сказал он буднично. — Я сам не курю. Жалко будет, если она у меня в рюкзаке отсыреет. Табак, говорят, портится.

Инструктор повертел сигару в пальцах, понюхал, одобрительно крякнул… и коробку обратно уже не вернул.

Подумаешь, что пришлось заводить мотоцикл и гнать в Солсбери.

Тогда в пабе разговор естественно свернул на войну. Не хвастаясь, не рисуясь, просто и по делу наш герой рассказал про бои над Дюнкерком, подробно — про достоинства и уязвимости «Мессершмиттов», как они заходят на вертикали и как с этим бороться. Такие вещи слушали исключительно внимательно, и не потому, что нечего было сказать — просто далеко не каждый из них видел войну вблизи.

После этого отношение изменилось почти незаметно, но окончательно. Формально Лёха по-прежнему числился курсантом. Но в разговорах, в вопросах и в том, как на него смотрели, его уже тихо перевели в другую категорию — боевого лётчика со сбитыми немецкими самолётами.

В общем, постепенно Лёха сделал то, что умел лучше всего: наладил нормальные рабочие отношения с людьми. Через пару дней инструкторы его уже знали, понимали, чего от него ждать, и перестали смотреть на него как на странного иностранца с подозрительным чувством юмора.

И он подъехал к группе на «Спитфайрах».

После короткого инструктажа ему выдали стандартную бумагу, которую он не особенно внимательно прочитал, подписал — и на этом официальная часть закончилась. В один из вечеров, когда на стоянке было тихо, ему махнули рукой в сторону машины:

— Сиди, привыкай.

Лёха залез в кабину «Спита» и просидел там почти час. Просто сидел, двигал ручку, пробовал ход педалей, запоминал положение рычагов. Руки постепенно привыкали к компоновке, к расстояниям, к ощущению машины.

В целом управление было знакомым. Очень похоже на «Харрикейн», только всё казалось легче и аккуратнее. Ручка ходила мягко, педали отзывались без задержки. Приборы располагались почти так же, и через какое-то время тело перестало искать их глазами.

И на следующий день его просто внесли в плановую таблицу полётов.

Начало июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.

Утро было великолепным — английский июнь во всей красе. Казалось, что начинается новая славная эпоха. Небо сияло огромным прозрачным синим куполом, как вода в тропиках, украшенное лёгкими перистыми облаками, придающими ему глубину. Было девять утра. В тени ещё прохладно, но на солнце — по-летнему жарко. Трава пружинила под ногами, птицы пели так, будто о войне никто и не слышал. Это был день, в который всё казалось возможным.

Командир соседней группы «Спитфайров», флайт-лейтенант Джеймс Форд, быстро шагал через аэродром к своим пилотам. Он всегда ходил быстро — Кокс с самого начала заметил, что у него только два режима: полный вперёд и полный стоп.

Кокс стоял замыкающим в коротком строю и смотрел, как Форд приближается длинными, энергичными шагами человека, который опаздывает даже тогда, когда приходит вовремя.

— Доброе утро! — крикнул Форд ещё на ходу. — Надеюсь, никто не ел фасоль на завтрак. Сегодня нам попутный ветер ни к чему, — выдал он классическую шутку английского юмора.

Пара человек в строю хмыкнули.

Форд подошёл к ближайшему самолёту и без особых церемоний швырнул парашют на крыло.

— Итак, господа. Вы — уже как бы пилоты, почти офицеры и местами даже джентльмены. Учить вас управляться со «Спитом» мне, в сущности, нечему.

Он оглядел строй с тем выражением лица, с каким обычно рассматривают группу людей, которым предстоит сделать что-нибудь потенциально глупое.

— Есть только одно важное правило. Если разобьётесь — ваши ближайшие родственники получат счёт, чтобы возместить стоимость замены самолёта.

Пауза длилась достаточно долго.

— Это шутка, но всё равно хочу заметить, что рабство за долги отменили напрасно, по моему мнению.

Несколько человек осторожно улыбнулись. Форд кивнул, будто считал, что на этом утренний инструктаж полностью выполнен.

— В остальном всё просто. Взлетаете, изображаете программу, стараетесь не врезаться друг в друга и возвращаетесь обратно.

Он хлопнул ладонью по крылу «Спитфайра».

— Вопросы есть?

В строю было тихо.

Форд удовлетворённо кивнул.

— Отлично. Значит, всё понятно.

Через час Лёха уже выруливал на старт.

На взлёте «Спитфайр» сразу показал характер. Узкая колея шасси требовала аккуратности, но он легче отрывался от земли, быстрее набирал скорость и чувствовался гораздо живее, чем «Харрикейн». Тот был надёжным, крепким самолётом — настоящим сельским трактором с крыльями, который терпел многое и прощал ошибки. «Спит» же казался чем-то более нервным и точным, как хороший спортивный автомобиль.

Уже на разбеге это ощущалось. Машина быстрее оживала под рукой, словно торопилась в небо. И когда колёса отрывались от полосы, становилось ясно, что характер у неё совсем другой.

В воздухе разница стала ещё заметнее.

По сравнению с «Кёртисом» он был легче на ручке и быстрее реагировал на движения. Американец был послушным и честным самолётом, но в нём чувствовалась некоторая тяжеловатость. «Спит» же перекладывался с крыла на крыло почти мгновенно. На вираже казалось, что он словно провоцирует пилота — заставляет тянуть ручку и входить в поворот ещё резче. В этой лёгкости было что-то немного нервное, но очень приятное.

С французским «Девуатином» сравнение было сложнее. Они были похожи. Тот тоже был быстрым, чистым по аэродинамике и очень приятным в полёте. Но у «Спита» ощущалась другая вещь — удивительная плавность. Самолёт словно скользил в воздухе, как хорошо отточенный нож.

Даже звук был другим, при одинаковых двигателях. В «Харрикейне» из-за толстого крыла и всей его крепкой конструкции чувствовались тяжёлая тряска и гул, будто летишь внутри большого железного барабана. У «Спитфайра» воздух звучал иначе. Ветер пел совсем другую песню — не басовитую, как на «Харрикейне», а высокую, почти свистящую.

И ещё одна мелочь сразу бросалась в глаза. В «Спите» оглядываться назад было заметно удобнее. Кабина была меньше, фонарь не имел такого количества переплётов, и за спиной не торчали такие высокие борта, как у «Харрикейна». Для истребителя это значило многое.

«Спит» был лёгким и изящным самолётом, но крыло у него оказалось тонким и очень чистым по аэродинамике. Это давало отличную скорость, зато на малом газу машина планировала заметно жёстче, чем «Харрикейн». Тот можно было почти по-тракторному протянуть к земле и спокойно плюхнуть на полосу. «Спитфайр» такого обращения не любил — садиться приходилось, держа скорость до самого выравнивания.

Кабина тоже сразу напоминала о британских привычках. Всё было подогнано аккуратно и плотно, но сидеть приходилось буквально как в хорошо сшитом, хотя и тесноватом костюме. Лёха про себя назвал это «английским покроем»: всё на месте, всё удобно, только развернуться особо негде.

В манёвре «Спитфайр» был великолепен, но эта же лёгкость иногда играла свою шутку. Самолёт реагировал на ручку мгновенно, почти нервно, и при прицеливании иногда казалось, что малейшее движение пальцев уже сдвигает линию огня. «Харрикейн» в этом смысле держался спокойнее и ровнее, тогда как «Спит» требовал более точного пилотирования.

Лёха сделал круг, попробовал несколько виражей, аккуратно покачал самолёт с крыла на крыло и поймал себя на простой мысли.

Летать на этой машине в общем-то было приятно.