700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 2 Пляж для бомбардировщика

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Лёха тянул изо всех сил, и белые берега медленно, почти насмешливо, росли в лобовом стекле. Экипаж не отзывался. Он выжал из машины ещё несколько десятков метров высоты, но правый мотор завыл, закашлялся и стал сдавать.

— Ну давай, родной, не сейчас… — тихо уговаривал он железо, без пафоса, по-человечески. В трёх километрах от берега двигатель чихнул, выбросил чёрный дым и замер. Винт дёрнулся и встал. Наступила тишина — только свист ветра и глухой рокот воды внизу.

— Высота — двести… до берега километра два, — ровно сказал он себе, вцепившись в штурвал так, будто это была единственная живая вещь на борту.

Он заметил в белой стене скал тёмный провал — бухту чуть левее по курсу, как аккуратно вырезанную щель, где вода была спокойнее и берег начинался полого. Виднелись поля и несколько домиков вдалеке от воды.

— Попробуем избежать ударной разборки самолёта по частям, — и, не делая резких движений, он чуть довернул, аккуратно отрулив прямо на этот разрыв в мели. Бухта росла навстречу, и он тащил туда «Бостон» так бережно, словно тащил на руках чужую хрупкую жизнь.

Лёха снова мягко потянул штурвал, ловя самый выгодный угол. «Бостон» послушно опустил нос и пошёл вниз ровно, без рыскания, как машина, которая внезапно решила вести себя прилично.

— Держись, фея. Сейчас будем парковаться.

Секунды растянулись. Берег рос, расправлялся неширокой дугой: песок, редкие кусты, несколько домиков вдалеке, пологий пляж и серо-зелёная вода, накатывающая ровно туда, куда их несло.

Фюзеляж коснулся воды, взметнув тяжёлую тучу брызг и песка. Сначала глухой толчок снизу — будто кто-то схватил самолёт за брюхо и резко дёрнул назад. Его бросило вперёд на ремнях, лямки впились в плечи, штурвал дрогнул в руках, нос попытался клюнуть. Потом пошла дрожь — низкая, вязкая, через металл и кости. Винты загнулись причудливыми рогами. «Бостон» уже не летел — он плашмя нёсся, скребся по мелководью, и каждая неровность отдавалась отдельным пинком в позвоночник. Вода шипела, песок бил в обшивку, нос норовил зарыться, и Лёха буквально пальцами чувствовал, где та тонкая грань, за которой они перевернутся. Ещё рывок, ещё тяжёлый всплеск — и вдруг наступила тишина. Очень будничная.

«Бостон» пропахал по мелководью добрую сотню метров, вздрогнул и замер, уткнувшись носом в кромку небольшого прибоя.

Волны шуршали у него, как у выкинутого на берег кита. И это означало, что они всё-таки дотянули.

Наступила тишина.

Только чайки орали так, будто аплодировали посадке, а волны спокойно шелестели у самых зарывшихся в песок двигателей.

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Клиффсенд — узкая песчаная бухта между меловыми утёсами к северу от Дувра. Место тихое, открытое в Ла-Манш, с мелководьем — как раз то, что может спасти самолёт без двигателей и без вариантов.

Лёха отстегнул ремни, вытер кровь с губы — где именно он успел приложиться, он честно не помнил, — откинул верхний люк и полез вперёд спасать своего такого милого штурмана.

Жизель была без сознания. Пристегнулась она, к счастью, на совесть — это её и спасло. Зато нижние стёкла кабины при посадке лопнули, и теперь всё вокруг было забито песком, водой и какой-то вязкой прибрежной гадостью, словно самолёт решил немного пожить жизнью краба.

Он с трудом вытащил её через верхний люк. Пятьдесят с небольшим килограммов — казалось бы, ничего особенного, но когда тащишь их по колено в холодной воде к берегу, который всего в пятидесяти метрах и при этом почему-то не приближается, — начинаешь философствовать о плотности материи.

— Лёгкая, говорили они… — пробормотал он, перехватывая её удобнее. — Хрупкая… Заткнись, Хренов! Если бы она тебя тащила, вот был бы номер.

Добравшись до окружающих бухту невысоких дюн, он аккуратно уложил её на траву, быстро осмотрел. Несколько порезов, кровь и рана на ноге. Рана вроде как не смертельная, но гадкая. Он перетянул ногу жгутом, перевязал из вытащенной аптечки, стараясь действовать аккуратно, хотя пальцы ещё подрагивали после удара.

— Ты давай лежи. И не вздумай подохнуть раньше времени, — жизнеутверждающе сообщил он. — Мы ещё в Англии чай пить собирались, да и обратно кто дорогу показывать будет!

Жизель что-то негромко простонала.

— Вот-вот! Дыши глубже морским воздухом! Лучшие врачи рекомендуют, — постарался вложить в свой голос отсутствующую уверенность наш попаданец.

Лёха побрёл обратно к самолёту — смотреть, что со стрелком. Забравшись на крыло и заглянув в хвостовую кабину, он увидел: помощь там больше не понадобится. Разрыв снаряда разметал всё так, что даже спорить с этим было бессмысленно.

Он задержался на секунду, коротко кивнул — как кивнул бы живому — и решил, что дальше этим займутся уже британские товарищи.

Из самолёта он вытащил свой рюкзак, забрал карты Жизель вместе с её планшеткой, привычным движением повесил на плечо МП-38, выуженный из-за сиденья, всё ещё не конфискованный ни французами, ни судьбой, и пошлёпал по воде обратно к своей раскинувшейся на берегу мадемуазель.

Она дышала. И даже слабо пошевелилась.

03 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Лёха присел на корточки, покосился на море, потом на скалы и полез во внутренний карман рюкзака. Пачка фунтов после Парижа заметно похудела, но ещё держалась с достоинством. Он отсчитал несколько английских купюр — на первое время сойдёт, — а остальное, вырученное за торговлю почти настоящими Джокондами Леонардо да Винчи немецким инвесторам, аккуратно завернул в брезентовый чехол.

— Спасибо, конечно, дорогой Леонардо, но извини, придётся тебе пожить некоторое время в меловых горах, — пробормотал он.

Он выбрал расселину между белыми валунами, куда прилив не должен был добраться, пристроил туда свёрток и сверху, с видом человека, который с детства мечтал стать архитектором, сложил из камней незамысловатый знак. Ничего героического — просто три камня чуть иначе, чем положено природе.

Отступил на шаг, прищурился.

— Если бдительные английские мальчишки не конфискуют раньше, чем я вернусь, — философски заметил он, — значит, искусство можно считать удачно проинвестированным.

Море шумело без комментариев, а меловые скалы, как всегда, хранили чужие тайны молча.

Над бухтой раздался низкий, плотный и раскатистый звук — не высокий, резкий, как у «мессера», а глубокий, ровный бас с тем особым металлическим тембром, который сразу выдаёт английский характер. Лёха машинально поднял голову.

«Спитфайр» прошёл низко над бухтой, почти по линии прибоя, блеснув крылом на солнце. Красивый, аккуратный, с эллиптическими крыльями, даже модный, как витринный экспонат. Пилот явно видел — и посадку, и песчаный фонтан, и стоящий посреди мелководья «Бостон» с французскими кругами на крыльях.

Истребитель сделал широкий, спокойный круг над бухтой. Потом слегка покачал крыльями — коротко, по-деловому. Мол, замечены. Не дёргайтесь. И, развернувшись, ушёл в сторону аэродрома, который, если верить картам Жизель, был всего в полутора километрах от бухты.

— Вот и отлично, — пробормотал Лёха, пытаясь привести в чувство Жизель. — Значит, скоро нас спасут.

Прошло минут десять. Может, даже пятнадцать. Море продолжало шуметь так, будто ему вообще всё равно, кто здесь воюет. Потом из-за дюн, где к бухте вела дорога, завывая мотором, показалась машина.

Из-за дюн выкатился крошечный, угловатый грузовичок с брезентовым тентом, больше похожий на хлебовозку, чем на военную технику. Кабина узкая, крылья над колёсами торчали жестяными лопухами, мотор тарахтел, как простуженная швейная машинка. На дверце аккуратный круг RAF — и всё, весь героизм. Машина подпрыгнула на песке и остановилась с видом механизма, который не собирался участвовать в войне, но его всё равно призвали.

Он остановился метрах в тридцати от Лёхи и распластавшегося дальше в песке прибоя «Бостона». Дверцы с обеих сторон кабины грузовичка хлопнули почти синхронно.

Из кабины спустился на землю офицер — невысокий, подтянутый и рыжий, с аккуратными рыжими усами и выражением лица человека, которому опять поручили разбираться с любыми неприятностями, хоть на аэродроме, хоть в бухте.

Из кузова выпрыгнули двое солдат в дурацких касках с большими полями, похожих на суповые тарелки, и с винтовками «Ли-Энфилд». Винтовки они держали не угрожающе, но так, чтобы было понятно: если что — сомневаться они не будут. За ними из кузова выбрался медик с большой сумкой, тоже в каске, с лицом человека, который уже видел всякое и ничему не удивляется.

Офицер шагнул вперёд и на старательном, но сильно ломаном французском крикнул, чтобы Лёха поднял руки и не двигался.

Лёха ответил ему на французском — спокойно, без суеты, — а потом тем же тоном добавил по-английски:

— Давайте перейдём на наш родной язык. Вам будет проще, а мне всё равно.

Офицер чуть приподнял бровь и перешёл на нормальный английский.

— Откуда вы?

— Экипаж ВВС Франции. Лейтенант Жизель Жюнепи, она ранена, нужна помощь. Я пилот, лейтенант Кокс. И был ещё стрелок…

Тут Лёха замялся. Он вдруг понял, что понятия не имеет, как звали очкарика. Всегда было либо «эй ты», либо просто «стрелок».

— … убит. Нас подбили под Дюнкерком. Вот дотянули до вашего берега.

Офицер коротко кивнул, оглядывая развернувшийся перед ним пейзаж.

— У вас интересный акцент. Вы сами откуда?

— Из Куннунурры. Австралия.

— Конн…нуннурр… Как вы это произносите!

В этот момент один из солдат окинул взглядом «Бостон», задержался на французских кокардах, потом перевёл взгляд на Лёху с автоматом на плече.

— Сэр! Оружие на землю. Медленно.

Тон был исключительно вежливый. Поддержанный направленным на Лёху стволом винтовки и совершенно серьёзными глазами.

— Извините. Разумеется, — кивнул Лёха.

Он медленно, подчёркнуто спокойно снял с плеча МП-38 и аккуратно опустил его на траву чуть в стороне от себя. Затем так же неторопливо вытащил из кобуры свой «Браунинг», положил его рядом с автоматом, выпрямился и поднял руки — без показной бравады, просто чтобы всем вокруг стало спокойнее.

Медик уже склонился над Жизель. Быстро осмотрел её и, зажав пальцами кисть, начал считать пульс. Просто и без лишних слов.

— Жива, — коротко бросил он. — Но её надо срочно отвезти в госпиталь.

Лёха только сейчас понял, что всё это время почти не дышал.

Второй солдат тем временем уже дошёл до самолёта и осматривал его, качая головой, разглядывая пробоины и следы огня.

— Весёлое у вас выдалось утро, — крикнул он оттуда.

— Да уж, обхохочетесь, — довольно мрачно ответил Лёха. — Парковка, как видите, получилась неидеальной.

Офицер посмотрел на подбитый «Бостон», на белые скалы за спиной, на море, которое шумело так, будто ничего особенного не произошло, и, повернувшись к Лёхе, произнёс:

— Добро пожаловать в Англию, лейтенант Кокс.

И в этих словах было всё: и настороженность, и порядок, и начало длинного разговора, который обязательно последует.

03 июня 1940 года. Аэродром Манстон ВВС Великобритании, побережье Кента, Англия.

Жизель грузили бережно, но быстро. Медик, не тратя слов на сочувствие, уже отдавал короткие распоряжения, и двое солдат аккуратно подняли её вместе с одеялом, как поднимают не раненого человека, а что-то гораздо более ценное и хрупкое. Грузовичок, тот самый угловатый малыш с брезентовым тентом, терпеливо тарахтел, словно понимал, что сегодня ему поручили работу поважнее, чем развозить хлеб.

— В Манстон? — спросил Лёха, уже подозревая ответ.

— Нет, — сухо отозвался офицер. — В Дувр, в госпиталь. Манстон — аэродром, не лечебница. А сейчас это место, куда небеса отправили всё, что не смогло летать над Францией.

— Могу я попросить вас, лейтенант Кокс, сделать нам одолжение и прогуляться? — произнёс рыжий офицер спокойным тоном. — Капрал Хадсон обожает свежий воздух и любезно покажет вам дорогу до аэродрома. Тут всего чуть больше мили.

— А миля это сколько? — чуть не ляпнул Лёха, вовремя прикусив язык и с трудом вспомнив своё мнимое австралийское прошлое, перевёл милю в километр шестьсот метров.

Это прозвучало так, будто Лёха по наивности предложил отвезти её в паб.

Дверца хлопнула. Машина подпрыгнула на песке и укатила за дюны, унося с собой Жизель, аптечную сумку и часть Лёхиного спокойствия.

Казалось, до Манстона было всего ничего, но дорога показалась Лёхе длинной. За дюнами открылась плоская, продуваемая площадка аэродрома. Самолёты стояли по краям, разбросанные по траве, как уставшие птицы. На другом конце аэродрома виднелось несколько ангаров.

На дальнем краю полосы запускали моторы пары «Харрикейнов». Винт рванул воздух, мотор закашлялся и вышел на ровный, плотный гул. Механик отскочил в сторону, пилот коротко кивнул, и через минуту самолёты прошли по полосе, отрываясь от земли, и ушли в сторону моря.

Капрал Хадсон шагал спокойно, как человек, которому это всё привычно. Лёха шёл рядом, стараясь не выглядеть слишком уж чужим.

Иностранцы здесь были не редкостью. Но каждый новый — это ещё одна головная боль.

Он прошёл мимо стоянок. У одного «Спитфайра» была снята панель, механик исчез в моторе, окружающим был виден только его замасленный тыл. Другой истребитель щеголял дырой в обшивке крыла, аккуратно заклеенной полотном. Возле третьего курили двое пилотов, слишком молодые для таких лиц.

— Дежурная часть, — коротко бросил Хадсон, показывая на низкое кирпичное здание.

Внутри было тесно, тепло и пахло потом и чаем. За столом сидел офицер — аккуратный, усталый, с рукавами, закатанными по-рабочему.

— Лейтенант Кокс, сэр. Француз. С бухты Клиффсенд, — коротко доложил сопровождающий Лёху капрал.

Офицер поднял глаза. Быстро осмотрел Лёху: мокрая форма, песок, следы соли на ботинках.

— Присаживайтесь, лейтенант.

Стул был жёсткий, как и положено настоящему военному стулу.

Лёху опросили коротко и без излишней драматургии. Имя, звание, часть, маршрут, кто ранен, кто погиб. Вопросы шли ровно, как строки в бланке. Он отвечал так же спокойно. Никто не повышал голоса, никто не давил — просто фиксировали факт, что в этот день на базу прибыл ещё один человек с того берега.

— Хорошо. Лейтенант, до выяснения всех обстоятельств просьба оставаться на базе. Вам предоставят временное размещение.

Это прозвучало не как приговор, а как расписание поезда. Просто порядок.

Хадсон отвёл его в транзитные бараки — длинное деревянное строение с узким коридором и дверями по обе стороны. Комната оказалась ровно такой, какой и должна быть временная комната: железная кровать, тумбочка, умывальник с краном, из которого вода текла с достоинством, но без энтузиазма.

— Обед через час, — сказал Хадсон. — Если что понадобится, спросите дежурного сержанта.

Он уже взялся за ручку двери, потом на секунду задержался.

— И… спасибо вам, что помогали нашим парням под Дюнкерком.

Сказал просто, без пафоса, и вышел.

За окном гудели моторы. Над проливом тянулся ещё один тяжёлый день эвакуации. Авиабаза Манстон жила не будущим и не прошлым — пока только следующим взлётом.

Лёха сел на край кровати, снял ботинки, высыпал из них песок и посмотрел на собственные носки, которые видели слишком много морской воды за один день.

— Ну что, Кокс, — пробормотал он, укладываясь на жёсткий матрас, — добро пожаловать в английский сервис.

За окном взревел «Спитфайр», коротко пробежал по полосе и ушёл в сторону моря. Стекло дрогнуло.

Лёха закрыл глаза и провалился в сон. Впервые за очень долгое время можно было просто выспаться.