700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 14 Фуражка майора Мельдерса и летающее такси для британского спецназа

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

Из темноты вышел немецкий солдат. Он шёл неторопливо, лениво постукивая каблуками по утоптанной земле и время от времени затягиваясь сигаретой — так ходят люди, твёрдо уверенные, что ночная служба состоит главным образом из скуки, табака и редких обходов, которые нужны лишь для того, чтобы не заснуть на посту.

Поэтому, когда в траве перед ним обнаружился десяток людей в тёмных комбинезонах с автоматами, обе стороны на несколько секунд просто замерли и удивлённо уставились друг на друга.

Сигарета медленно выскользнула изо рта и тихо упала в траву.

— Was zum…

Фразу он так и не закончил.

Немецкая винтовка бабахнула первой — рефлекторно, почти обиженно, словно пытаясь восстановить порядок в этом странном разговоре.

«Томпсон» жёстко рявкнул в ответ.

Очередь ударила коротко и гулко, тяжёлым треском разорвав ночную тишину. В темноте вспыхнули огоньки выстрелов, и немец, взмахнув ногами, улетел в траву так быстро, словно его и не было.

На этом спокойная ночь аэродрома закончилась.

Несколько секунд вокруг стояла странная тишина — та самая пауза, когда воздух словно набирает в лёгкие побольше кислорода перед тем, как начать орать.

Потом завыла сирена.

Сначала она поднялась где-то в глубине аэродрома тонким, почти жалобным воем, потом расправила голос и залилась во всю силу. Где-то хлопнула дверь ангара. Послышались резкие крики на немецком. По бетонке застучали бегущие шаги.

— Отходим, — коротко сказал Барретт.

Коммандос начали пятиться прочь от аэродрома, к реке, стреляя короткими очередями. Томпсоны грохотали густо и сердито, словно разговаривали между собой на крайне неприятную тему. На несколько секунд это удержало немцев на месте.

Но немецкая рота охраны быстро пришла в себя.

С противоположной стороны поля загремели винтовочные выстрелы. Пули начали щёлкать по земле, по траве, по камням — и, что особенно неприятно, довольно близко.

Коммандос бежали, почти не оглядываясь, и вдруг впереди в темноте начала серебриться вода.

Сначала тонкой полосой между тёмными пятнами травы, потом всё шире — под луной спокойно блеснула река, медленно текущая поперёк их пути.

В этот момент один из десантников споткнулся и рухнул на колено.

— Чёрт… задело. Бок… вроде.

Двое подхватили раненого и, тяжело дыша, потащили его дальше. Бежать пришлось по мягкой пойменной траве — ноги проваливались, местами попадались сырые песчаные пятна и мелкие канавы, которые приходилось перепрыгивать почти вслепую.

Через минуту они выбежали к самому берегу.

— Быстрее! — крикнул сержант.

И тут где-то посредине поля аэродрома началась нездоровая возня. Сначала послышались приглушённые крики, бегущие шаги, торопливые команды по-немецки. А через секунду в темноте резко ожил пулемёт.

Он ударил длинной, тяжёлой очередью.

Пули прошли низко над землёй, рикошетируя от бетона полосы и с сухим треском срезая стебли. Коммандос почти одновременно рухнули в мокрую траву, прижимаясь к влажной земле плотно, пытаясь в неё вдавиться.

Пулемёт продолжал работать, коротко останавливаясь и снова выплёвывая длинные злые очереди. Поле перед ними внезапно стало очень неудобным местом для прогулок.

— Пулемёт! — зло прошипел сержант.

— Мы заметили, сэр, — ответил кто-то рядом.

Через минуту они распластались на берегу.

Перед ними лежала тёмная вода реки. Позади оставалось открытое поле аэродрома, по которому уже двигались огоньки фонарей и слышались голоса.

Один из коммандос огляделся и тяжело выдохнул:

— Просто идеальная позиция.

Сержант быстро посмотрел на открытую воду, на плоский берег и спокойно сказал:

— Закрой рот и стреляй.

Раненого уложили в траву.

Коммандос лежали у самой воды и стреляли короткими очередями. Немцы отвечали с поля. Пули щёлкали по песку, по камням и по нервам.

На какое-то время всё застыло в неудобном равновесии.

Немцы не могли подойти ближе. Коммандос не могли уйти.

И ночь над этой рекой внезапно стала очень длинной.

25 июня 1940 года. Море напротив аэродрома Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

«Валрус» тихо покачивался на якоре в тёмной воде Ла-Манша. До берега было километра полтора, до еле видневшегося вдали аэродрома почти пять. С такого расстояния суша выглядела просто тёмной полосой, а устье реки угадывалось лишь по более светлой щели между дюнами. Мальчишке-стрелку выдали бинокль и загнали наверх наблюдать за берегом, как наиболее глазастого.

Некоторое время не происходило решительно ничего.

Море тихо шуршало о поплавки, двигатель молчал, и вся операция выглядела так, как и должна выглядеть хорошо спланированная британская операция — то есть совершенно незаметно.

Потом на берегу начали мелькать огни.

Сначала один. Потом второй. Затем сразу несколько. Они задвигались по аэродрому, перебегая с места на место, как люди, которые внезапно проснулись среди ночи и ещё не совсем понимают, что именно происходит.

Сверху из открытой турели осторожно высунулась ушастая голова стрелка.

— Сэр… — почему-то тихо доложила она вниз. — На аэродроме какие-то огни.

Граббс, не оборачиваясь, спросил:

— Святого Витта?

Мальчишка снова исчез и приник наверху к биноклю.

— Бегают, сэр. Один… нет, уже три. Теперь больше. Похоже, они там кого-то ищут.

Граббс посмотрел в ту сторону через лобовое стекло.

— Ну вот, я так и знал! — с театральной позой спокойно сказал он. — А я уже начал надеяться, что сегодня обойдётся без циркового представления!

Через несколько секунд до самолёта донёсся приглушённый хлопок. Потом тишину распорола длинная очередь.

Граббс отобрал у мальчишки бинокль и долго смотрел на берег.

— Беседа у них там проходит в крайне оживлённой форме, — заметил он.

В темноте над полем вдруг протянулись длинные огненные линии. Они шли низко над землёй, длинными очередями, словно кто-то прочёсывал поле огненной метлой. В ответ виднелись вспышки помельче.

Граббс тихо присвистнул.

— Смотри… а похоже, наших у реки прижали.

Кокс взял бинокль.

Некоторое время он молчал.

Даже отсюда было видно, как где-то посредине поля работает пулемёт. Длинные трассирующие очереди тянулись к самой воде и снова возвращались назад.

— Да уж, — глубокомысленно сказал он наконец.

Они оба посмотрели на тёмную полоску реки.

— До противоположного берега метров сто, — сказал Граббс. — Пока поплывут… немцы из них фарш натругают.

Он немного помолчал.

В кабине снова стало тихо. Только волны лениво шлёпали о поплавки.

Кокс тяжело вздохнул.

— Вот ведь зелёные засранцы, — сказал он задумчиво. — Стоит затеять какую-нибудь героическую операцию, и я опять оказываюсь рядом, пихая свою голову прямо в задницу дракону.

Он ещё раз посмотрел на трассеры, которые упрямо тянулись над полем.

Потом повернулся к Граббсу.

— Выбирай якорь, — спокойно сказал он. — Похоже, британский спецназ снова нуждается в услугах летающего такси.

Лёха выругался и включил стартер.

Из-под приборной доски донёсся нарастающий вой — сначала низкий, потом всё выше и выше, пока не превратился в пронзительный свист. Инерционный маховик раскручивался, набирая обороты.

— Долго ещё? — крикнул Граббс, с грохотом вытаскивая цепь.

Над аэродромом взвилась ракета.

— Сейчас…

Лёха подождал ещё несколько секунд, пока свист не стал тонким, почти режущим уши.

Потом резко дёрнул рычаг зацепления.

Маховик ударил в двигатель.

«Пегас» тяжело провернулся один раз. Второй. Третий.

Двигатель фыркнул, чихнул, выплюнул густой клуб дыма — и вдруг ожил. Сначала неровно, с перебоями, потом всё увереннее.

Лёха добавил газу.

Мотор загрохотал ровно, винт за спиной двигателя превратился в мутный круг, и «Валрус» тяжело закачался на воде и взял направление на виднеющийся впереди аэродром.

— Граббс, держись! — Лёха двинул сектор газа вперёд почти до упора.

«Пегас» взревел, «Валрус» дёрнулся, задрал нос и через несколько секунд выскочил на редан, переходя на глиссирование. Берег стремительно понёсся навстречу, вода за бортом превратилась в сплошную белую пелену, оставляя за кормой длинный пенистый след.

— Кокс, ты что, взлетать собрался⁈ Наших бросить? — возмущённый голос Граббса вибрировал в шлемофоне.

— Не дождётесь! — Лёха чуть отдал штурвал, прижимая машину к воде и не давая ей оторваться. — Пулемёты к бою. Как подойдём ближе — выноси всё, что видишь. Стрелок, зелёную ракету.

Пять минут бешеной тряски — и поплавки снова чиркнули по воде, когда Лёха сбросил газ и начал гасить скорость.

И в этот момент заговорил носовой пулемёт Граббса.

Тяжёлые пули калибра 12,7 миллиметра прошли над аэродромом длинной огненной метлой, с глухим, уверенным грохотом вынося всё живое, словно кто-то начал методично стучать огромным молотом по ночной тишине.

Новый аргумент в разговоре на берегу оказался чрезвычайно убедительным.

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

В офицерском домике аэродрома ещё секунду назад стоял тот самый приятный шум, который обычно сопровождает хорошую немецкую вечеринку. Патефон скрипел шансонетку, бокалы звенели, кто-то громко рассказывал анекдот, француженки смеялись так звонко, словно война происходила где-то на другой планете.

Потом где-то на аэродроме хлопнула очередь.

Француженки завизжали.

Сначала одна, потом сразу несколько и хором. Стулья поехали назад, бутылка вина медленно качнулась, некоторое время раздумывала — и пролилась прямо на колени визжащей мадемуазель.

Лётчики уже рвались к двери.

— Что за дерьмо⁈

Стул рухнул. Затем ещё один. Стол с бутылками и тарелками накренился и с грохотом сложился на пол, словно решил больше не участвовать в происходящем.

Мельдерс, действуя с той быстрой деловитостью, которой учит профессия истребителя, уже оказался на улице. Он, пригибаясь, перебежал через двор и прижался к углу здания, осторожно выглядывая на поле.

Ночь над аэродромом больше не была умиротворённой.

По траве метались огоньки фонарей. Слышались команды. Где-то у реки трещали автоматы. А чуть дальше рота охраны, судя по всему, уже разворачивалась цепью.

— Прелестный вечер, отметить моё освобождение… — задумчиво протянул Мельдерс.

Немцы уверенно продвигались вперёд, прижимая горстку диверсантов к самой воде. Через несколько секунд с поля заговорил пулемёт.

Длинная очередь прошла по земле. Пули стригли траву, не давая диверсантам поднять головы.

Мельдерс удовлетворённо кивнул и обернулся к высыпавшим на крыльцо лётчикам.

— Господа, — сказал он почти весело. — А не продолжить ли нам наш вечер? Наши солдаты вполне способны сами справиться с этой небольшой проблемой.

Лётчики начали немного расслабляться.

И именно в этот момент из темноты устья реки вылетел катер на полной скорости.

Он врезался в чёрную воду так, словно его запустили из пушки, и помчался вверх по реке, оставляя за собой длинный белый пенистый след, который мерцал в лунном свете.

Несколько секунд немцы просто смотрели на это завораживающее зрелище.

А потом с катера ударил крупнокалиберный пулемёт. Мельдерс ни на секунду не сомневался: било что-то, сравнимое с калибром пушек его истребителя.

Тяжёлое, серьёзное и очень громкое.

Очередь крупнокалиберного пулемёта хлестнула по краю здания.

Одна случайная пуля влепилась прямо в тулью парадной фуражки Мельдерса, пробила сукно насквозь и ушла дальше, с сухим щелчком ударив в стену штаба.

Фуражка мгновенно взлетела в воздух, кувыркнулась и улетела далеко в траву.

Мельдерса со всего размаха приложило лбом об угол здания. Он рефлекторно дёрнулся и добавил красоты, войдя в угол здания теперь уже глазом. Схватился за голову, пытаясь оценить степень её присутствия, и выругался. В голове звенело так, будто рядом кто-то ударил в колокол.

Рядом просвистела ещё одна очередь.

Отшатнувшись, Мельдерс снова со всего размаха приложился лбом об угол здания и зашипел.

— Господин майор! Вы ранены⁈

Мельдерс на секунду замер, потом осторожно пощупал голову. Голова оказалась на месте, хотя на лбу уже начинала быстро расти весьма солидная шишка.

Он посмотрел на траву.

Там лежала его фуражка. В тулье красовалась здоровенная дыра с рваными краями.

Мельдерс поднял её, мрачно осмотрел и выкинул далеко в сторону:

— Моя лучшая фуражка. Из Берлина.

Он ещё раз потряс головой, прогоняя звон в ушах, и погрозил кулаком в сторону реки, где в темноте уходил «Валрус».

— За фуражку ответите, гады!

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

«Валрус» тяжело вынырнул из тёмного устья и пошёл вверх по реке, гулко шлёпая поплавками по воде. Лёха держал машину почти у самого берега, высматривая людей в чёрной траве. Лицо холодило встречным ветром, и сквозь этот поток ночного воздуха он щурился, пытаясь разобрать в темноте хоть какое-то движение.

Сверху высунулась голова мальчишки-стрелка.

— Сэр! Слева! У самой воды! Там!

Лёха аккуратно довернул. «Валрус» чиркнул поплавком по гальке и остановился.

Из темноты вывалились первые коммандос.

— Сюда! Быстро!

Двое тащили раненого. Ещё несколько человек бежали следом. Один на ходу обернулся и дал короткую очередь из «Томпсона» куда-то в сторону поля.

— Пошли! Пошли!

Началась посадка, которую иначе как бардаком назвать было невозможно.

Первых троих буквально втянули через борт. Раненого передали внутрь и уложили на пол между ящиками. Следом полезли остальные — через поплавки, через стойки крыла, цепляясь за всё, что попадалось под руку.

— Осторожно! — рявкнул Граббс, не переставая стрелять.

Его пулемёт всё это время работал без передышки. Тяжёлые трассеры уходили к берегу и заставляли немцев снова и снова прижиматься к земле.

Но люди всё прибывали.

— Сколько вас ещё⁈

— Почти все!

Один боец запрыгнул в кабину, споткнулся о раненого и рухнул на пол. Следом ввалился второй. Третий повис на борту и был втянут внутрь за ремни.

— Чёрт, тут уже как в трамвае в час пик!

Последние двое перепрыгнули через борт почти одновременно.

Всего набралось двенадцать мокрых, грязных и нервных «коммандос».

И едва оказавшись внутри, половина тут же высунулась поверх борта.

— Вон туда! За кустами!

«Томпсоны» сразу затарахтели короткими очередями.

На реке мгновенно начался настоящий дурдом. Граббс долбил из пулемёта, коммандос поливали берег из автоматов, с берега отвечали винтовки. Пули визжали над водой.

— Все внутри⁈ — крикнул Лёха, толкая сектор газа вперёд.

«Пегас» взревел, и «Валрус», развернувшись, тяжело пошёл вниз по реке, разгоняясь для взлёта. Поплавки начали прыгать по воде, вытягивая за собой длинный хвост брызг.

И тут кормовому пулемёту мальчишки наконец открылся сектор.

— Есть!

Он вдавил гашетку.

Кормовой пулемёт ударил своими двенадцатью и семью миллиметрами, добавляя в происходящее на берегу свои, очень весомые аргументы.

На несколько секунд ночная темнота словно расступилась, и в просвете стал отчётливо виден тёмный силуэт самолёта — тяжёлый трёхмоторный «Юнкерс», стоявший у края поля. Огненная очередь упёрлась прямо в него. Сначала по обшивке лишь забегали искры, затем из крыла вырвался огонь, и через мгновение весь самолёт вспыхнул ярким, почти ослепительным костром.

— Горит! — в восторге во всё горло заорал стрелок.

С берега почти сразу ответили. По обшивке «Валруса» забарабанили пули, и металл зазвенел так, будто по корпусу били россыпью камней. Одна из них прошила борт прямо над головами людей. Кто-то из коммандос вскрикнул.

В ту же секунду новое стекло кабины разлетелось на мелкие осколки и с грохотом ушло за борт, а несколько пуль прошли так близко от головы Лёхи, что взъерошили волосы на его голове.

Он лишь инстинктивно пригнулся, крепче сжал штурвал и сквозь зубы пробормотал:

— Ну всё… точно удираем после драки, аккуратно собрав тех, кто в ней проиграл.

Конец июня 1940 года. Газета «Таймс», Лондон, Англия.

Несколькими днями позже Министерство информации опубликовало в «Таймс» официальное сообщение:

«Военные рейдеры, действуя совместно с Королевскими военно-воздушными силами и прочими частями, провели успешную разведку вражеского побережья. Высадка десанта произведена в нескольких пунктах. Противнику нанесён значительный ущерб. Британских потерь нет. Получена ценная информация».

С немецкой стороны всё звучало гораздо громче. Адольф Гитлер, увидев утром Вернера Мельдерса со следами крупнокалиберного рукоприкладства на лице, весь следующий год называл британских коммандос «террористическими войсками», которые «действуют вне рамок Женевской конвенции», и употреблял в их адрес лексику ефрейторского сортира.

Немецкая пропаганда быстро уточнила формулировки, описывая их как «перерезающих горло головорезов», которые «без разбора убивают солдат и мирных жителей» и почему-то «не берут пленных, а предпочитают убивать и насиловать своих врагов».

Лёха развернул газету и с торжественным видом сунул её под нос Граббсу.

— Смотри, Граббс. Про нас в «Таймс» пропечатали.

Граббс лениво пробежал глазами колонку и хмыкнул.

— И где ты тут увидел свою рожу, Кокс? «Террористические войска»? Или нет, вот «насиловать своих врагов» — это точно про тебя!

Лёха обиженно ткнул пальцем в строку.

— Ну как же. Вот! «…в сотрудничестве с Королевскими ВВС и прочими частями».

Он выпрямился и довольно добавил:

— «Прочие части» — это, между прочим, мы.

Под формулировкой «прочие части» в этом отчёте скромно скрывались Лёха, Граббс, лопоухий стрелок-мальчишка и их «Валрус».