700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 19 Сусанин Королевского флота

Вечер третьего июля 1940 года, Авианосец «Арк Рояль», Средиземное море между Ораном и Гибралтаром.

Палубная команда шустро откатила «Валрус» к острову, подцепила к крану и — оп! — вывесила хвостом за борт, оставив только нос на палубе. Самолёт теперь напоминал пингвина, которого по ошибке повесили сушиться.

Не обошлось, как всегда с Лёхой, без приколов.

Вылезшего Граббса — перемазанного чужой кровью, злого, как сотня чертей, и, кажется, искренне убеждённого, что мир сошёл с ума, а он один в нём здравомыслящий, — перехватила медицинская служба авианосца. Споро, с профессиональной жестокостью, они начали укладывать его на носилки.

Граббс, следуя своим лучшим традициям, высказал им всё, что думает о современной медицине в целом, о флотских врачах в частности и о происхождении тех, кто в данный момент держал его за руки и за ноги.

Но это были военные медики. И даже моряки — симбиоз эскулапа и военной полиции, существо, которое искренне уверено, что йод одинаково хорошо помогает и от горла, и от запора, а ватные палочки должны меняться раз в месяц и только по команде.

— Внимание! Нервный срыв после боя! — громко проорал старший медбрат. — Боевая истерика! Контузия духа!

Граббсу ловко засунули в рот деревянную палку — чтобы не прикусил язык, — и здоровенные санитары примотали его к носилкам, вся конструкция замерла в ожидании дальнейших распоряжений.

— Что, Граббс! — Лёха подошёл поближе, с некоторым даже добродушным злорадством поглядывая на своего штурмана. — Попался! Будешь теперь матом ругаться⁈

Медики немного вытащили палку, давая волю языку. Граббс, несломленный духом, глубоко вздохнул и с чувством, достойным лучшего применения, изложил своё профессиональное мнение о присутствующих, их родственниках, будущем потомстве и о том, что все они, включая Кокса, заблуждаются на свой счёт в самых интимных подробностях.

— Тащите его! — махнул рукой Лёха и подмигнул старшему из санитарной команды, едва сдерживая улыбку. — Думаю, ведёрная клизма будет полезна от такого опасного заболевания.

Старший санитар, здоровенный детина с лицом ребёнка, у которого отобрали конфету и давно не смеющегося в цирке, прогудел в ответ:

— Обижаете, сэр! Тут меньше чем тремя вёдрами не обойтись. Нет. Никак не обойтись! Заразный больно! Надо вычистить всё до блеска.

Граббс, несмотря на возмущённое мычание, отправился навстречу трём вёдрам и собственной репутации в недра авианосца.

Лёхе и мальчишке-стрелку помогли отчиститься от крови, масла, морской соли и прочих излишков такой опасной профессии.

Хиггинс задумался и, стесняясь, спросил:

— А Граббс… ему там же больно будет?

— Граббс переживёт, — сделал страшные глаза Лёха. — Три ведра — это не смертельно. Хотя, наверное, очень обидно. Ладно, шучу, пошли спасать нашего штурмана.

Минут через десять, пообщавшись с медиками, они получили злого, как тёща после одинокого дачного сезона, Граббса и горсть круглых плоских таблеток в ладонь — аккуратные такие шайбы с риской посередине. Вид у них был вполне невинный, но стоило одну раскусить, как лицо само собой теряло благообразие — кислятина била в нёбо так, будто кто-то выжал лимон прямо в душу. Аскорбиновая кислота. Без сахара.

Лёха покосился на штурмана, хмыкнул и заметил:

— Граббс! Ты выглядишь чертовски плохо, — участливо произнёс наш герой, — как использованный французский презерватив. Выпей.

Он протянул фляжку, Граббс сделал приличный глоток.

— Держи, симулянт, концентрированный лимон в таблетках. Чтоб сразу проняло и до задницы, осознаешь, глядишь, что жизнь не сахар. — Лёха протянул горсть аскорбинок штурману.

— Недождётесь! Предатели! — Граббс машинально взял протянутые таблетки. Он вышел из медпункта слегка задумчивым, но не сломленным морально.

Затем, сопровождаемые матросом с авианосца, Лёха, Граббс и Хиггинс добрались до столовой.

Настоящий, флотский ром разливали из большой бадьи с надписью «The King God Bless Him» — «Боже, храни короля… а нас — ром».

Где-то рядом уже прозвучало короткое, обязательное — за короля. Хиггинс смотрел на свою кружку с таким благоговением, будто ему вручили орден.

— За тех, кто в небе, — крикнул лётчик с «авоськи» за соседним столиком.

Лёха кивнул, поднимая кружку.

— И за тех, кого вытащили, — добавил Граббс.

— И за три ведра, — хихикнул Хиггинс.

Граббс посмотрел на него с непередаваемой вселенской любовью.

— Хиггинс, — промурлыкал он, — я лично прослежу, как пойдёт завтрашнее отмывание нашей летающей сковородки. С мылом!

Граббс вздохнул и допил свою порцию. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло.

И тут Лёху вызвали на мостик.

Вечер третьего июля 1940 года, Авианосец «Арк Рояль», Средиземное море между Ораном и Гибралтаром.

Капитан авианосца «Арк Ройала» Седрик Холланд сидел в своей каюте, разглядывая лист бумаги, который сам же и заполнил десять минут назад.

На листе было выведено привычным канцелярским языком, за которым всегда скрывается чья-то чужая кровь: представить младшего лейтенанта флота Кокса к присвоению временного звания Acting Lieutenant за проявленный героизм, решительность и спасение жизни лётчиков в боевой обстановке.

На столе перед ним стояла остывшая чашка кофе, и тонкий, упрямый запах рома, разливаемого где-то по кораблю, всё равно добрался сюда, в святая святых.

— Войдите, — сказал он, не поднимая головы.

Лёха вошёл, щёлкнул каблуками и замер.

Несколько длинных секунд Холланд не поднимал на него глаз, давая возможность прочувствовать момент в полной мере.

— Младший лейтенант Кокс, сэр.

— Рад вас видеть, младший лейтенант Кокс, — Холланд отложил бумагу и наконец поднял глаза. — Чай будете?

— Спасибо за предложение, сэр. Могу я отказаться? На ночь чай бодрит.

— Логично. Тем более что у вас с самого утра вылет в Гибралтар. — Холланд был всё ещё в официальной маске командира корабля. — Садитесь. Не стойте истуканом. Вы уже достаточно налетались сегодня, чтобы ещё и ноги мять.

Лёха сел, изобразив стойку смирно уже на стуле. Холланд рассматривал его с выражением, в котором смешивались усталость, любопытство и нечто трудноопределимое.

— У вас, Кокс, редкий талант — превращать транспорт в приключение. Признаюсь, впервые я был включён в состав полезной нагрузки.

— Виноват, сэр. Эти английские кресла такие непредсказуемые.

Холланд коротко усмехнулся и продолжил:

— А уж про посадку на палубу… — он на секунду замолчал, будто подбирая слово, — это было исключительно неожиданно. Хотя я предпочёл бы не становиться свидетелем второй попытки.

Холланд на несколько секунд задумался. Кокс преданно, правда, несколько переигрывая, чересчур преданно пожирал начальство глазами.

— Но лётчик жив. Врачи говорят, если бы вы привезли его на полчаса позже, они были бы бессильны. И это, Кокс, единственная причина, почему вы сейчас сидите в моей каюте, а не в карцере.

— Искренне тронут, сэр.

— Ну что вы заладили: сэр, сэр. Вы мне не подчиняетесь. Слава Богу. Расскажите про Францию. Прекрасная страна, если бы ещё удалить оттуда французов…

Лёха начал с Франции — «Кертисы», «Девуатины», «Бостоны», — но после пары вопросов как-то подозрительно быстро свернул на больное.

«Харрикейны», говорил он, требуют доработки, но они — небо и земля по сравнению с тем летающим дерьмом, которым флот вооружён сейчас. И у американцев, вроде, есть приличные палубные самолёты, и почему мы такие не заказываем? Потом он перекинулся на ПВО: 12.7 мм «Виккерсы» с водяным охлаждением хороши разве что для его «тазика», да и то без воды, а на кораблях от них толку — ноль. Ставьте 40 мм «Бофорсы»! И трассирующие, где трассирующие? Он их по одному на складах выцарапывает! Как целиться? Вы же лучше всех в мире считаете! Сколько стоит пулемёт, сколько — презерватив… э… сырая резина на бак с бензином, сколько — самолёт и сколько — подготовка пилота? Вы хреновые бизнесмены, сэры и лорды.

Холланд некоторое время с интересом смотрел на него, потом медленно улыбнулся.

— Продолжайте, лейтенант, — спокойно произнёс он. — Это весьма… познавательно. Вы удивительно последовательно создаёте мне поводы для размышлений.

Он чуть откинулся в кресле, завершая общение.

А рано утром Лёху уже грузили на очередную катапульту — не такую, как на линкорах. Без порохового хлопка, без удара, от которого душа отстаёт от тела на полсекунды, но не менее феерическую.

— А вам, сэр, — с совершенно невинным выражением обрадовал Кокса офицер запуска, — добро пожаловать на катапульту. По личной просьбе капитана Холланда…

Он сделал паузу, давая словам осесть, и добавил:

— Говорят, сэр, вы желаете сравнить ощущения. Не беспокойтесь, мы выставили максимальные параметры, чтобы не ударить в грязь лицом. Вам понравится, — и чуть тише добавил: — главное, чтобы у вашего водоплавающего сарая с моторчиком колёса не отвалились.

Июль 1940 года. Дом в исторической части Оксфорда, Англия.

Бывший испанский, а ныне вполне благообразный британский банкир, теперь уже мистер Сердж Гонсалес, сидел в своём любимом кресле и лениво покачивался, глядя в окно на аккуратный, как по линейке подстриженный газон.

Да-да, они переехали в Оксфорд. Он, Эля и дети. Купили дом, поближе к жизненным интересам, как назвал это его партнёр Алекс. Естественно, как и полагается состоятельным людям, не влезая в долги. Впрочем, лондонские апартаменты он, разумеется, тоже оставил за собой.

Всё-таки весь финансовый бизнес остался там, в Лондоне. Ну а что, он теперь человек состоятельный и даже, если называть вещи своими именами, совсем немножко и миллионер.

Буквально на днях они, тут он улыбнулся, вспомнив своего партнёра, вышли из проекта под названием «Пеннициллин», удачно продав американским фармацевтам и команду, и наработки, и ощущение, что те сделали очень выгодную сделку. Последнее, впрочем, американцам продать было сложнее всего.

Алекс, тут Гонсалес снова качнулся в кресле и усмехнулся уже шире, расписал буквально по шагам, как обычно, с тем спокойным хладнокровием человека, который не сомневается в реакциях и поступках покупателей. И, как обычно, оказался прав.

Правда, официально его партнёром значился не сам Алекс, а фирма с названием «XPEH limited», которое в приличном обществе никто не мог ни прочитать, ни повторить без внутреннего содрогания. Он предлагал Алексу придумать что-нибудь более человеческое, но тот лишь смеялся, словно в этом и заключался весь замысел.

Как обычно, Алекс потребовал, чтобы вся документация на каждый проект была оформлена предельно чётко и наглядно — так, чтобы её можно было сразу пустить в дело. Чертежи с размерами и допусками, технологические карты, перечни материалов и оборудования, отчёты об испытаниях.

Для патентов и архива, как говорил Алекс. Насчёт архива Серхио сильно сомневался — Алекс забирал всю документацию себе, а вот патентов, да, было много, и они работали. Куда уходили копии, Серхио предпочитал не уточнять. Он давно заметил, что в делах Алекса лишние вопросы обычно оказываются самыми бесполезными.

Как бы удивился финансовый, а теперь ещё и промышленный гений, если бы узнал, куда направляются многие листы бумаги, которые старательные машинистки перепечатывали за вполне себе приличные деньги.

А сейчас он сидел и рассматривал новое творение Алекса, из-за которого, ну ладно, из-за собственной лени, он удостоился очень вопросительного взгляда всего месяц назад.

К его удивлению — оно писало!

Июнь 1940 года. Небольшой отель в центре Лондона,, Англия.

А направлялись эти листы прямиком в камин, вызывая лёгкое недоумение у хозяйки небольшого отеля, где один очень, очень приличный австралиец снял комнату на день и зачем-то топил в разгар июля.

Впрочем, вопросы у неё были скорее из тех, что потом приятно обсудить с подружками — мол, бедные папуасы, совсем замёрзли в нашей Англии, дикари! Ибо номер и завтрак он оплатил вперёд и по весьма изрядной таксе, приведя хозяйку в восторг.

А «замёрзший» лётчик в это время, вооружённый лучшей камерой на планете — контрабандной немецкой «Лейкой», — деловито щёлкал затвором, аккуратно перенося на 35-миллиметровую плёнку труд старательных машинисток.

На следующий день атташе по культуре советского посольства в Лондоне, в обед зайдя в свой стандартный паб в трёх кварталах от посольства, употребил стандартную треску в кляре со стандартным элем.

«Тьфу, ну и дерьмо», — мысленно скривился он, но, улыбаясь в тридцать два зуба, отвешивал «чи-ирс» направо и налево, включая стандартного соглядатая от MI5, который уже который месяц пас их тут с одинаково скучающим лицом.

Закончив половину порции, он так же стандартно поднялся и пошёл вниз, в подвал, по узкой лестнице, ведущей к самым мирным человеческим делам — пошёл отлить, спускаясь по лестнице в подвал.

И тут события прекратили свой стандартный ход.

Во-первых, его толкнули. Во-вторых, добавили протяжное английское «сорри», завершив его тихим, почти неслышным, но оттого ещё более выразительным русским словом «Бл***ть».

Лейтенант госбезопастности Олег Пастичев не отреагировал. Лишь на миг встретился взглядом с толкнувшим его нахалом, у которого левый глаз слегка подмигнул.

В кабинке он машинально сунул руку в карман — и нащупал пару цилиндриков от 35 мм плёнки.

«Провокация? Или инициативник?»

Ответа не было. Было только время, которого тоже не было.

Сделав свои важные дела, он аккуратно, двумя пальцами, извлёк из кармана микроплёнку и заныкал её в самом надёжном месте, какое только придумало человечество за всю историю конспирации, — под фаянсового друга.

Следующим днём другой сотрудник аккуратно извлечёт её и доставит в отдел по культуре. Там плёнку выведут на экран и с неподдельным удивлением разглядят подробные наработки по новому лекарству.

Пенициллин.

К плёнке прилагалась коротенькая записка печатными буквами, где говорилось о пользе прогулок по набережной Брайтона по воскресеньям в конце месяца.

Пастичев перечитал три раза, усмехнулся и уничтожил бумажку в пепельнице.

— Прогулки, полезные для здоровья, — сказал он вслух, закуривая сигарету и глядя на дым. — Шутник, твою…

У бдительного читателя, конечно, может возникнуть вопрос — каким образом Кокс, он же Алекс, он же Хренов, умудрился оказаться в одном и том же пабе с советским чекистом.

Никакой особой магии тут не было.

Лондон — город большой, но привычки у людей маленькие.

Стоило пройтись вокруг советского посольства, исключить ближайшие пабы и начать с тех, что через квартал, в пятницу днём, как картина начинала проясняться сама собой. Форма лётчика Королевских ВВС открывает любые двери, а язык у Лёхи был без костей.

В первом же пабе он нашёл благодарную аудиторию. Особенно если ты — австралийский лётчик в лётном комбинезоне, с нашивками эскадрильи, которая реально воевала, с рассказами о «мессерах» и «хенкелях» — да за такую компанию любой англичанин готов поставить пинту, и две, и три.

После второй пинты благодарные слушатели охотно делились тем, о чём их, в общем-то, никто и не спрашивал.

Лёха был щедр. Он угощал, рассказывал, врал в меру и не очень, и в процессе этой милой беседы уже во втором пабе местные завсегдатаи, которые знали здесь всё и всех, просветили его:

— А русские, ты знаешь, за кого они будут? — спросил его какой-то пожилой клерк, уже на второй пинте. — Они тут, через дорогу, в «Хромой лошади» обедают. Каждый день. Как часы. Заходи — увидишь.

В третьем — просто показали пальцем.

— Вон те двое — советские. А тот, с газетой, наш — их сторожит.

Лёха кивнул, заказал ещё по кружке и решил, что дальше уже дело техники.

Самое сложное в этом оказалось — не напиться!

Четвертое июля 1940 года, Авианосец «Арк Рояль», Средиземное море между Ораном и Гибралтаром.

С трудом отплевавшись от такого воспитательного взлёта и получив знатного пинка в редан, экипаж во главе с лётчиком Коксом в кои-то веки решил действовать строго по инструкции.

— Ну что, Граббс! — отойдя от разбега по палубе авианосца, Лёха, глядя на расслабившегося Граббса, произнёс, — я смотрю, ты втянулся! К хорошему быстро привыкаешь, правда!

— Бесполезно говорить правду молодым, — оказалось, Граббс не любит катапульты, — это горькая, старая и морщинистая правда. Они не поверят. Они должны узнать это сами.

Лёха хмыкнул, бросил взгляд на приборы и приготовился слушать дальше, потому что по опыту знал: если Граббс начал про «молодых» и «правду», дальше обязательно будет про задницу, тупых пилотов и прочий идиотизм окружающего его мироустройства.

— А какая высота горы в Гибралтаре? — поинтересовался наш пилот.

— Тысяча четыреста футов.

«Около четырёхсот метров», — перевёл в разумные единицы Лёха.

Попытка набрать высоту ни к чему не привела. Было сумрачно, облака висели плотным одеялом, и нифига не видно, пришлось снова прижиматься к морю.

Их амфибия полезла под низкую облачность, и скоро летающая сковородка с крыльями под именем «Валрус» и номером L2303 была вынуждена снизиться до ста метров.

Но облака продолжали давить, и вскоре пришлось опуститься к самой воде, идти на бреющем, при видимости, которая позволяла хорошо различать разве что собственный пулемёт в носу.

Граббс, сидевший справа, вцепился в поручни и вполголоса комментировал происходящее с той степенью объективности, которая обычно свойственна штурманам, абсолютно уверенным, что они справятся гораздо лучше пилота.

— Левее пять, — сказал он, когда под крылом пронеслась какая-то особенно пенная гряда. — Так, а чёрт с ним, держи пока прямо. Кокс, ты вообще видишь, куда мы летим?

— Я хорошо вижу приборы, — ответил Лёха, хотя на самом деле видел только серую стену тумана и редкие всплески волн, которые сами выскакивали перед самым носом, будто хотели познакомиться поближе.

— Ты считай лучше, Магеллан проклятый. А то мы сейчас новую Африку откроем вместо Гибралтара.

Через час, где-то в районе Гибралтара, когда Граббс стал изрядно вертеться, периодически вылезая из стрелковой точки и пытаясь что-то рассмотреть в мутном окружении, Лёха стал подозревать, что местная версия Сусанина слегка потеряла счёт времени и направление.

И тут внезапно справа, буквально в нескольких метрах, из мглы вынырнула мачта, а за ней — серый корпус здоровенного корабля.

— О! — радостно проорал Граббс, провожая исчезающий в тумане корпус. — А вот и местная достопримечательность. Смотри, Кокс, лучшего штурмана нет во всём Роял Нэви! Точно вышли!

Лёха не ответил. Разворачиваться, искать аэродром и второй раз рисковать между эскадрой на рейде не хотелось, а вперёд лезть из-за облачности, опустившейся до самой воды, было бесполезно. Он решил посадить самолёт на воду — благо волнения не было, — переждать, пока прояснится, и надеяться, что их не собьют свои же, приняв за неопознанный объект.

— Приготовиться к приводнению, — отдал приказ Лёха и плавно отдал ручку от себя.

«Валрус» за пару секунд просел до двадцати метров, потом до десяти и, шипя и взбрызгивая, пробежался по воде, как неуклюжий утёнок, и наконец замер, покачиваясь на волнах.

— Поздравляю экипаж с… — пошутил Лёха.

— Сели, — эхом отозвался Граббс. — Теперь главное — не сесть на мель. И не поплыть. И не…

Он не договорил. Прямо перед носом, метрах в двадцати, из тумана медленно, величественно, как приговор, выплывала стена мола Гибралтарской крепости.

Лёха и Граббс смотрели на неё, не моргая. Хиггинс, который до этого момента сидел в хвосте и боялся дышать, наконец подал голос:

— А это что?

— Это, мой друг, — сказал Лёха, не сводя глаз с серой стены, — Гибралтар. Мы, кажется, приплыли.

— Видишь, Кокс, как точно всё рассчитано, — нервно вздохнул Граббс.

«Валрус» послушно замер, покачиваясь в каком-то десятке метров от каменной кладки, и только волны мягко подталкивали его к берегу, как будто природа решила довершить то, что начали облака.

Граббс достал фляжку, отхлебнул, протянул Лёхе.

— За навигацию, Кокс.

Лёха принял фляжку, сделал глоток и посмотрел на мол, который теперь почти нависал над ними, как укор совести штурмана.

— Граббс, — сказал он, — ты когда-нибудь швартовался к Гибралтару?

— Первый раз, — на удивление честно признался Граббс.

Минут через десять портовые дежурные в изумлении заметили, как из тумана выползает одинокий гидросамолёт и с неожиданной наглостью швартуется прямо к адмиральскому пирсу.

Может, так и надо, решили они и дали разрешающую отмашку.