700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 25 Три балбеса, не считая крупнокалиберного аргумента

10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.

Утро вступало в свои права с той средиземноморской неторопливостью, когда рассвет не спешит, а разводит краски на небе, как художник, который никак не может подобрать нужный оттенок. В конце концов он махнул рукой, и на свет появилось солнце — щедрое, золотистое, с длинными тенями на воде и той особенной утренней тишиной, когда даже море ещё не проснулось и только лениво вздыхает во сне.

Лёгкий бриз, ровно такой, чтобы паруса не болтались без дела, но и не требовали от экипажа героических усилий, неторопливо тянул нашу шаланду на юго-запад. Сзади, на длинном канате, послушно волочился «Валрус» — теперь уже просто груда алюминия, полотна и надежд, которая держалась на плаву с упорством, достойным лучшего применения. Вместе они двигались по морю медленно, но с достоинством, напоминая почтенную пару, вышедшую на прогулку и никуда не торопящуюся — потому что торопиться им уже просто некуда.

Небольшой экипаж нашего люгера был занят делом.

Кокс спал в кокпите беспробудным сном человека, который отстоял свою ночную вахту и теперь имеет полное право некоторое время не замечать ни рассветов, ни закатов, ни сокамер, ни прочих членов экипажа. Он лежал на брезенте, прикрыв лицо шлемофоном, и дышал так ровно, будто вообще никогда в жизни не просыпался.

Хиггинс возился на носу люгера с пулемётом, перетащенным с «Валруса». Он открыл крышку затворной коробки «Виккерса» и, высунув язык, ковырялся в его внутренностях с видом хирурга на сложной операции. Вокруг валялись промасленные тряпки. Пулемёт относился к этому философски — он был его единственным крупнокалиберным другом в этой компании, второй приятель остался пока в привязанном на верёвке самолёте.

Граббс стоял на дежурстве, придерживая румпель и одновременно умудряясь работать ножом для разделки рыбы.

Заодно с управлением судном он решал важнейшую стратегическую задачу — что будет на завтрак. Остатки легендарного тунца, пойманного при крайне сомнительном стечении обстоятельств, включавшем обман, рукоприкладство и эксперимент с говорящей рыбой, лежали на доске перед ним, и Граббс разделывал их со сосредоточенной важностью.

Нож мелькал в его руках, куски получались неровными, но щедрыми, и вся эта процедура напоминала ритуал, смысл которого понятен только посвящённым.

— Хиггинс, — крикнул Граббс, не отрываясь от процесса, — будешь сегодня рыбу?

— Буду, — буркнул Хиггинс, вытирая руки промасленной ветошью, не забывая и штаны. — Только соли клади поменьше, а то, похоже, ты влюбился. Снова пересолишь, и придётся тебя самого на колбасу пускать, а это чревато — подохнешь от твоей проспиртованной туши.

— Вычеркиваю разговорчивого товарища из списков на завтрак! Ты просто не понимаешь высокой кухни, — наставительно произнёс Граббс, отрезая очередной ломоть.

— А что ты хотел? Море, небо, свежий ветер, пойманная моими руками рыба, — Граббс сделал паузу, чтобы оценить собственный пафос, — лучшие рестораны твоего грязного Ист-Энда этого Лондона обзавидуются. Вот только виски жалко, вчера допили.

Хиггинс хмыкнул и вернулся к пулемёту.

Пара итальянцев была утрамбована в крошечную каморку, которая раньше служила для хранения сетей и воняла так, что даже бывалые рыбаки предпочитали держаться от неё подальше. Теперь же это помещение исполняло роль камеры предварительного заключения — тесной, душной и, судя по звукам, которые оттуда доносились, крайне непопулярной среди постояльцев. Они явно сожалели, что решили связаться с английскими собаками, которые оказались слишком крупными для их зубов.

Кокс, наконец, приподнял шлемофон, закрывающий обзор, прищурился на солнце, которое уже поднялось над горизонтом, и оглядел владения. Шаланда шла ровно, ветер надувал паруса, «Валрус» послушно тащился позади, Хиггинс возился с пулемётом, Граббс резал рыбу и рулил одновременно — картина была настолько идиллической, что в неё трудно было поверить.

10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.

Итальянский «Фиат», рассмотрев эту идиллию с высоты, с видом хищника, заметившего, что обед не только не убегает, но и вообще никуда не торопится, зашёл со стороны солнца. Пилот, судя по манере, был человеком опытным и знал, что главное в атаке на такую малоподвижную цель — не торопиться. Первая очередь пришлась точно по «Валрусу» — пули рванули обшивку, добили остатки мотора, срезали антенну и вообще высказали всё, что думают о гидросамолётах, которые таскаются на буксире посреди военного моря. Пули прошили корпус, распороли днище, и внутри что-то обиженно чавкнуло, после чего вспыхнуло уже без всяких сомнений.

«Фиат» прошёл низко, почти над самой водой, так что можно было разглядеть белые круги на крыльях, в которых чернел странный значок, и ушёл вверх, разворачиваясь для следующего захода с ленивой грацией удава, который знает, что торопиться ему некуда.

Хиггинс звякнул пулемётом, судорожно приводя его в чувство.

«Фиат» зашёл во второй раз — ровно поперёк курса, красиво, с тем расчётом, чтобы сначала утопить гидросамолёт, а затем заняться буксировавшей его шаландой.

Хиггинс нажал гашетку.

«Виккерс» тут же взбесился, задёргался в импровизированных креплениях, как пьяный медведь на свадьбе, и выдал очередь, которая описала в воздухе нечто сложное и малоосмысленное. Пули разошлись чёрт-те куда — часть ушла в воду, часть — в небо, часть, вероятно, просто исчезли в пространстве, но несколько двенадцатимиллиметровых аргументов всё-таки прошли прямо сквозь итальянский аппарат, моментально вызывая несовместимые с полётом изменения. А парочка из них пронеслась слишком близко к кабине, вызвав у пилота крайне неприятные физиологические последствия.

Этого хватило.

Пилот дёрнул машину вверх, резко вышел из атаки, и «Фиат», завалившись в сторону, вильнул хвостом и ушёл вверх с таким оскорблённым видом, будто ему только что испортили тщательно запланированный завтрак.

— Так тебе, гад! — заорал Хиггинс и с чувством стукнул кулаком по пулемёту, который от такого обращения обиженно звякнул.

«Фиат» дёрнулся, потянул за собой тонкую струю дыма, развернулся и пошёл в сторону Сицилии — без прежней уверенности, но с явным желанием оказаться подальше от этого странного и упрямого люггера.

«Валрус» качнулся, будто прикидывая, стоит ли держаться на воде дальше, и начал заваливаться на бок — с усталой основательностью ветерана, который своё отлетал и теперь имеет полное право лечь и больше никуда не торопиться.

— Живо! Второй пулемёт тащите! Пулемёт второй! — рявкнул Кокс, пихнув Граббса.

Они вдвоём подтянули раненый самолёт вплотную к шаланде.

Хиггинс, не тратя времени на размышления, перемахнул на тонущий «Валрус» с грацией крупного животного, которое уже не разбирает дороги.

С матом и полной уверенностью, что иначе останутся с голыми руками, он выдрал оставшийся пулемёт из креплений и перекинул его в лодку.

— Ленты! Оставшиеся там патроны! — рявкнул Кокс, наматывая трос на швартовую утку.

В кабине уже плескалась вода. Хиггинс нащупал ящик с патронами, дёрнул, вырвал его и, волоком дотащив до борта, швырнул на шаланду.

— Ловите!

Граббс принял, пошатнулся, но устоял и с глухим стуком поставил ящик на палубу шаланды.

Второй ящик пришлось вытаскивать уже из воды — прохладной и по колено. Самолёт качнулся, вода пошла выше.

— Давай же… — процедил Хиггинс и рывком выдернул его.

— Хватит! — крикнул Кокс. — Утонешь!

Хиггинс выскочил наружу, перебросил последний ящик и сам перепрыгнул обратно. Лёха освободил трос, удерживающий самолёт. «Валрус» тяжело завалился на бок и начал уходить под воду.

— Жалко, радио эти козлы раздолбали ещё в первый раз, — подумал Лёха.

Тем временем «Валрус», словно выполнив свою работу, тихо, без лишних слов, исчез под водой, оставив после себя только масляное пятно и несколько пузырей, которые всплыли, подумали и исчезли.

Граббс вытер лоб, оглядел добычу и кивнул:

— Ну всё. Теперь мы чистые мореплаватели, флот, едрить твою кочерыжку.

10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.

В суматохе, пока все были заняты спасением имущества и проклятиями в адрес итальянской авиации, из кладовки, где томились пленные, перестали доноситься непристойные звуки, и стало подозрительно тихо.

А потом грохнуло.

Дверь, которую подпирали ящиком с инструментами, вылетела наружу вместе со щепками и облаком древесной пыли. В проёме над палубой показались двое итальянцев.

Усатый, тот, что с честными глазами удивительно умел путать правый галс с левым, держал в руке револьвер капитана. Здоровенную дуру изрядного калибра — такую, что палец в ствол пролезает без сомнения. Монструозное устройство, которое могло служить и огнестрельным оружием, и якорем для небольшой шлюпки, и, при желании, дубиной для доисторических охотников на мамонтов. Револьвер был настолько старым и настолько большим, что казалось, стреляет он не пулями, а ядрами ушедших эпох.

Второй итальянец, молодой, с ужасом посмотрел на пулемёт Хиггинса, сжимая в руке нож для разделки рыбы. Лезвие длинное, изогнутое, явно не для тунца, а для кого-то, кто не успеет увернуться.

— Arrendetevi, cani! Сдавайтесь, собаки! — заорал усатый, наводя на Кокса ствол своего карамультука, из которого, казалось, сейчас вылетит не свинец, а птичка, как у клоуна в цирке.

Кокс обернулся. У него было ровно полсекунды, чтобы дёрнуться.

Прадедушка-револьвер пёрданул ничуть не хуже пушки самого Нельсона. Дымное облако, искры, запах сгоревшего пороха, который, казалось, остался ещё с прошлого века. С двух метров пуля прошла в миллиметре от виска Кокса, оставив на коже кровавую дорожку, и ушла в рубку, где пробила деревянную переборку с такой лёгкостью, будто та была сделана из промокашки. Дыра на входе выглядела аккуратно — сантиметров пять, не больше, — но на выходе из переборки вылетела половина квадратного метра с роем щепок, словно кто-то выстрелил из дробовика по фанерному забору.

Кокс рухнул на палубу, хватаясь за висок. Не от боли — царапина, ерунда, — а от контузии, от этого чудовищного грохота, от того, что мир на секунду перестал существовать, а потом собрался обратно уже с другой геометрией.

Граббс шагнул вперёд, схватил усатого агрессора за шиворот и с хрустом приложил его головой о мачту, на секунду замер, будто прикидывая, что с этим добром делать дальше. Итальянец обмяк, револьвер выпал из руки и с глухим стуком покатился по палубе.

— Не пора ли тебе освежиться, — пробормотал Граббс без особой злобы.

Он перехватил пленника поудобнее, развернулся и, не утруждая себя лишними церемониями, одним движением отправил его через борт. Тело коротко шлёпнуло о воду, подняв брызги, и исчезло за кормой, оставив после себя только круги на поверхности.

Молодой итальянец с ножом бросился вперёд, целясь туда, где лежал командир. В его глазах была та смесь ужаса и решимости, которая делает человека опасным, даже если он вчера просто вязал узлы и трескал макароны.

Хиггинс стоял шагах в десяти. У пулемёта. И он рывком развернул адскую машинку и нажал гашетку.

Очередь вышла короткая. Но с десяти метров. Для двенадцати и семь десятых миллиметра это можно считать в упор.

Три пули. Первая вошла в грудь, вторая — в живот, третья ушла куда-то в сторону головы. Они сделали своё дело так, как это умеют делать только крупнокалиберные пули. То, что было человеком, перестало им быть сразу и безвозвратно. Мгновенно. Без крика, без паузы, без того драматического замедления, которое показывают в кино. Просто — была фигура, и вдруг её не стало. Точнее, она стала чем-то другим. Чем-то, что не имеет формы, не имеет смысла, не имеет ничего общего с тем парнем, который секунду назад махал тут здоровенным ножом.

Это нечто снесло в секунду за борт.

Хиггинс застыл. Пулемёт в его руках дрожал мелкой, нервной дрожью. Он смотрел, и его лицо приобрело подозрительный оттенок.

Он выпустил пулемёт, повернулся к борту.

И его вывернуло. Долго. Так, что желудок, казалось, пытался покинуть тело через рот, чтобы больше никогда не участвовать в таких сценах.

Граббс постоял секунду, глядя на происходящее, потом отряхнул руки, словно избавляясь от лишнего груза, и повернулся обратно к Хиггинсу.

Он посмотрел на Хиггинса, и его лицо пыталось изобразить бодрость, но бодрость никак не лезла в то выражение, с которым обычно смотрят на последствия работы крупнокалиберного пулемёта в кокпите кораблика.

— Ничего, — сказал Граббс голосом, который ломался где-то на середине. — Ничего, Хиггинс. Ты… это… Он бы его зарезал. Вон ножище. Ты спас командира. Ты красавец, салага…

Хиггинса вырвало снова.

Кокс, шатаясь, поднялся. Висок был залит кровью, на щеке красная дорожка, но рана оказалась царапиной — ещё полсантиметра в сторону, и разговор был бы другим. Он подошёл к Хиггинсу, молча оттащил его от пулемёта.

Потом положил руку на плечо стрелка, который сейчас больше походил на человека, которого только что вытащили из воды после долгого пребывания под ней.

— Спасибо, — сказал Кокс коротко. — Буду обязан.

Хиггинс кивнул, не поднимая головы.

— Ну что, — сказал Граббс, оглядывая поле боя. — День оказался продуктивным. Как насчёт по полглотка?

— Граббс! Вчера же всё допили, — удивлённо произнёс Кокс, подозрительно уставившись на штурмана.

— Да чего тут пить-то, так, прочистить горло итальянской бурдой! — Граббс вытащил из-под каната бутылку с плескавшимся внутри содержимым подозрительно жёлтого цвета.

— Ослиная моча? — Кокс принюхался и, видимо, удовлетворённый запахом, сделал приличный глоток из горла.

— Только для ценителей подобной терапии! — нервно заржал Граббс, пытаясь спасти бутыль из лап командира. — Вполне приличное лимончелло!

Хиггинсу влили почти насильно.

10 июля 1940 года. Ионическое море между Калабрией, Италия, Мальтой и Грецией.

Кокс сначала даже не понял, что именно его зацепило. Всё вроде бы шло своим чередом — ветер слегка отошёл, и, приведя люгер остро к ветру, они взяли курс прямо на Мальту, по крайней мере так утверждал Граббс. На палубе, у мачты, Граббс с Хиггинсом, забыв про всё на свете, склонились над каким-то обрывком бумаги и с ожесточением считали какие-то дроби.

Заинтересовавшись, Кокс сильно расширил свои познания в адмиралтейском призовом праве, и они уже дошли до королевских отчислений и до долей экипажа, когда Хиггинс вдруг замер, поднял голову и, щурясь в сторону горизонта, резко выпрямился.

Мальту они увидели миль за двадцать. Сначала просто намёк, сероватая дымка там, где вода должна была встречаться с небом, но Хиггинс, глядевший вперёд с видом человека, который уже трижды обманут и в четвёртый раз сомневается, вдруг выдохнул:

— Земля. Чтоб мне провалиться, земля.

Граббс привстал на планшире, вгляделся и молча кивнул. Кокс ничего не сказал — честно говоря, глаза слезились от бликов, и он нифига не видел, но капитану не пристало сознаваться, и он согласно кивнул.

Ветер всё так же дул с юго-запада и не слишком удачно. Они дотянули и набили грот практически до звона, и теперь паруса стояли на правом борту, но их люгер всё-таки не вырезался на Мальту.

Кокс прикинул — ещё минут тридцать на правом галсе, уводящем прямо в пролив между Мальтой и Сицилией, затем можно перейти на левый.

В итоге они шли час этим галсом. Ветер то заходил в нос, то отваливался, позволяя выиграть градусы направления и заставляя стоящего на руле Кокса постоянно подруливать шаланду. Кокс молчал, вглядываясь в колдунчики, привязанные к стакселю и гроту, — кусточки верёвочек, позволяющие понять, как ветер давит на паруса, уваливаясь, когда они начинали заполаскивать, и, наоборот, добирая, когда они прилипали к парусу.

— К повороту! — Лёха решил, что всё-таки пора переходить на другой галс.

Граббс и Хиггинс, привычно переругиваясь, взялись за снасти.

— Поворот! — наконец он дал команду.

Граббс сбросил стаксель-фал с правого борта, Хиггинс ловко вытянул его на левом борту, накинул на лебёдку и дотянул до звона.

Шаланда, крякнув и почти не потеряв скорости, легла на новый курс.

И вот тогда, когда они уже настроились на то, что Мальта будет расти на глазах, Хиггинс снова замер, разглядывая горизонт. Он обернулся.

— А это ещё что за хрен? — граббсовские выражения просто выпрыгивали из мальчишки.

Граббс глянул через плечо и присвистнул…

Новая книга приключений Лёхи Хренова

Друзья!

На этом очередной том приключений Лёхи подходит к концу.

В Англии наш герой, как обычно, умудрился влезть в самые уникальные отверстия, выйти оттуда живым и по дороге устроить окружающим незабываемые впечатления.

Ждём вас в новой книге — с Лёхой Хреновым, с новыми приключениями, новыми победами. Ну и старыми врагами и и новыми друзьями, куда ж от них деться.

https://author.today/work/574247/edit/content