700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 16 Операция «Катапульта»

Второе июля 1940 года. HMS Hood, Гибралтарский пролив.

Жизнь на корабле Лёху не вдохновила. Он честно облазил всё, что там полагалось облазить — от железных коридоров до каморок, в которых даже мысли приходилось складывать поплотнее, чтобы уместились. Окон не было, воздух присутствовал по настроению, людей — с избытком. После этого он окончательно утвердился в простой, но глубоко прочувствованной им истине: морская авиация — вещь прекрасная, но исключительно тогда, когда она находится в воздухе и на почтительном расстоянии от самого корабля.

К вечеру его всё-таки выловили, как какого-нибудь ценного, но слегка блуждающего специалиста, и строго велели с самого утра и до когда понадобится быть в полной готовности.

— Как пионер, всегда готов, — бодро отрапортовал Лёха, внутренне уточнив, что желательно — к взлёту, а не к очередной экскурсии по этим железным недрам.

— Кокс, — сказал Граббс, когда того вызвали на мостик, — я чувствую, что сейчас начнётся какая-то херня. У меня задница хороший пинок за день чует.

На мостике Лёху ждал капитан Холланд с «Арк Ройяла» и чин в адмиральской фуражке, которому Лёха сдавал пакет.

— Лейтенант Кокс, — без предисловий начал адмирал, оказавшийся Сомервиллем, командующим всей плавающей в районе хренью. — Срочно доставите капитана Холланда на эсминец около Орана. Вылет через двадцать минут.

Граббс, узнав о продолжении путешествия, издал звук, похожий на предсмертный хрип.

— Кокс! Договорись, а? Ты же ловкий! Может, ну её в задницу, эту катапульту? Может, с воды?

Лёха пожал плечами и показал на пенящуюся за бортом воду. Линейный крейсер «Худ» начал свой бег сквозь Гибралтар к французскому побережью Алжира.

Второе июля 1940 года. HMS Hood, Гибралтарский пролив.

Двадцать адмиральских минут вылились в один час двадцать минут нормального человеческого времени. «Валрус» стоял на катапультной тележке, развёрнутой поперёк корабля. Механики суетились вокруг, проверяя крепления.

Когда Кокс занимал место на посту пилота «Моржа», единственным опытом его обучения «отталкиванию от катапульты» был краткий совет от офицера запуска.

Наш герой сунул очередной пакет за пазуху и полез в кабину. Граббс уже сидел на своём месте, бледный и сосредоточенный. Капитана Холланда, как гостя, усадили на почётное место пассажира — маленький железный стульчик в центре лодки.

— Кокс, — сказал Граббс тихо, — а ты вообще когда-нибудь взлетал с катапульты? Знаешь, оказывается, эти штуки стреляют пороховым зарядом? Как из пушки! И если корабль в этот момент качнёт — мы воткнёмся прямо в воду. Мне ребята тут рассказали.

— Знаю, — ответил Лёха, пристёгиваясь. — Не боись, Нептун не примет насквозь проспиртованного штурмана, иначе ему придётся менять всю воду в Средиземноморье.

Видимо, от предстоящего стресса Граббс рассказывал капитану Холланду, какая «очень универсальная и надёжная машина — их „Морж“». Исключительно полезная для тайной доставки незаконно добытых товаров, алкоголя и сигар — на берег, обхода таможни, поездки по девочкам и даже для рыбалки.

Затем Граббс, уже пристёгиваясь в кресле, с явным недоверием поглядывая на всю эту затею, покосился на изрядно удивлённого Холланда и буркнул максимально вежливо, как человек, заранее не одобряющий происходящее:

— Вы, господин капитан, во время взлёта булки покрепче сжимайте… А то потом весь салон отмывать приходится.

Офицер, командовавший катапультой, подошёл к кабине:

— Сэр, заряд уже рассчитали под ваш взлётный вес. Удачи. Когда махнём флагом — жмите газ до упора и держитесь крепче.

Лёха запустил двигатель. «Пегас» заурчал, прогреваясь. Винт сзади превратился в мутный круг.

— Готовы? — крикнул офицер и, получив утвердительный кивок Лёхи, двинувшего сектор газа вперёд до упора, махнул флагом.

Рёв мотора смешался с шипением пороховых газов. Раздался хлопок, от которого заложило уши, и мир вокруг превратился в размытую полосу.

— Бл***ть! — раздалось в кабине фигового снаряда с крылышками. Лёха честно хотел крикнуть «давай!», но эхо само переделало восклицание.

Надеюсь, уважаемый писатель, катался на американских горках? Когда почти летишь со страшной скоростью, когда вдавливает в кресло от перегрузок, девочки визжат и мир смазанно мелькает вокруг?

Так вот, это полная фигня!

По сравнению с испытанным нашими товарищами удовольствием при старте с корабельной катапульты.

Лёху вдавило в кресло с такой силой, что он на секунду потерял ориентацию. «Валрус» выстрелился с палубы, как пробка из бутылки шампанского. Мелькнули мачты корабля, полоса неба, снова море — он каким-то чудом отрулил полёт своим здоровенным штурвалом, и вдруг они уже оказались в воздухе, тяжело набирая скорость.

Граббс рядом выдохнул что-то нечленораздельное.

Наверное, во всём был виноват именно Граббс. Хотя он до конца жизни утверждал, что это именно Кокс что-то там не закрепил — оставалось, правда, не вполне ясно, каким образом вообще можно было не закрепить железное кресло.

Как бы то ни было, при старте катапульты капитана первого ранга Седрика Холланда, командира авианосца «Арк Рояль», в парадном мундире, вместе с этим самым креслом аккуратно сдуло назад и отправило в короткий, но весьма содержательный полёт на дно лодки — прямо под ноги стрелку Хиггинсу.

— Вы не ушиблись, сэр? — с должной вежливостью осведомился воспитанный Граббсом мальчишка, глядя вниз.

Капитан Холланд проявил истинно британское спокойствие, выбираясь из густой смеси масла и прочих радостей, скопившихся на дне летающей лодки. Лишь брови авиационного туриста поднялись на недосягаемую высоту и приняли почти геометрически правильную округлость, словно пытались первыми покинуть место происшествия.

— Кокс… — прохрипел штурман в переговорное устройство. — Там это… капитан улетел… сука на такой хреновине прокатиться… посадишь, когда самолёт… я тебя сам с катапульты запущу. Без самолёта.

Лёха выровнял машину, проверил приборы. «Валрус» шёл ровно, набирая высоту.

— Какая печалька… Граббс, — сказал по рации Лёха, — лезь в свою собачью будку в носу и уступи место нашему начальству.

Внизу остался Гибралтар, «Худ» и «Арк Рояль», а впереди — полнеба и полморя, где их никто не ждал, но где капитан Холланд очень надеялся уговорить французов.

Второе июля 1940 года. Небо напротив Мерс-эль-Кебира, побережье Алжира.

Капитан Холланд некоторое время молча выкарабкивался со дна лодки, приводя себя в порядок и, по всей видимости, собирая по частям собственное достоинство, разлетевшееся вместе с креслом по всему днищу «Валруса». Он аккуратно сел, отряхнул рукав, посмотрел на свои перчатки, на пятно масла и… неожиданно тихо рассмеялся.

Смех был короткий, сдержанный, но совершенно искренний — смех человека, который только что пережил что-то настолько страшное и нелепое, что сердиться на это уже не имеет смысла.

— Мистер Кокс… — крикнул он, устраиваясь в кресле рядом и нацепив наушники, заодно поправляя воротник, который, судя по всему, уже не совсем соответствовал уставу.

— Скажите, где вы учились так летать на подобных аппаратах?

Лёха держал штурвал двумя руками, глядя вперёд, на ровную линию горизонта, которая сейчас была куда более надёжным собеседником, чем всё остальное происходящее в мире.

— Нигде, сэр. Я самоучка, — ответил он честно и зачем-то добавил: — Вообще-то я истребитель.

Рядом что-то негромко скрипнуло — то ли кресло, решившее больше не участвовать в происходящем, то ли судьба капитана Холланда, слегка удивлённая услышанным.

Холланд приподнял бровь, ровно настолько, насколько это допускает британское воспитание.

— Истребитель? В Королевских ВВС? И где-то воевали?

— Да, сэр. Нет, сэр. Немного повоевал во Франции.

Он сказал это так, как говорят о дожде, который вчера прошёл — без подробностей и без желания обсуждать.

Холланд некоторое время смотрел на невозмутимый профиль Кокса.

— Вот как… — крикнул он в рацию. — И, насколько я понимаю, не совсем безуспешно? Есть сбитые, награды?

Лёха чуть повёл плечом.

— Случалось, сэр.

В рации послышалось негромкое сопение подслушивающего Граббса, который, судя по всему, уже начал подозревать, что разговор уходит в сторону, где ему придётся либо гордиться начальством, либо нервничать.

— А ещё у него есть орден Почётного легиона! — не сомневаясь, гордо застучал командира штурман, вызвав восторженное сопение стрелка.

— За что, если не секрет? — оказалось, Холланда можно удивить ещё сильнее, даже после столь эффектного взлёта.

Лёха на секунду задумался. Не потому, что вспоминал — вспоминать там было особенно нечего, — а потому, что пытался решить, как это объяснить так, чтобы не звучать ни глупо, ни пафосно.

В итоге выбрал самый простой путь.

— Случайно, сэр, — сказал он. — Ерунда, в общем. Уронил немецкий «Хейнкель» в Сену. Прямо напротив Эйфелевой башни.

В кабине стало тихо на некоторое время.

Даже двигатель, казалось, на секунду решил работать аккуратнее.

Холланд, до апреля этого года бывший военно-морским атташе в Париже, медленно кивнул своим мыслям.

— Прямо напротив башни… Однако. Представляю, — повторил он вполголоса.

И вдруг, совершенно естественно, как будто разговор сам туда пришёл, перешёл на французский:

— Говорите по-французски?

Лёха чуть повернул голову и улыбнулся.

— Немного, монсеньор, ругаюсь в основном, — ответил он уверенно.

Холланд кивнул с тем едва заметным удовлетворением, которое возникает у человека, обнаружившего в окружающем мире редкий просвет здравого смысла.

Он на секунду замолчал, глядя вперёд, туда, где линия горизонта постепенно начинала сливаться с туманной дымкой.

Потом снова перешёл на английский:

— Будьте любезны, наденьте ордена. После посадки я прошу вас сопроводить меня на переговоры на базу их флота в Мерс-эль-Кебире. И, если повезёт, съездите на аэродром к французским лётчикам под Ораном, поговорите, там недалеко.

Третье июля 1940 года. База французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Утром, когда рассвет только начал разливать над водой ровный, ещё бесцветный свет, эсминец Его Величества «Фоксхаунд» вышел к мысу Фалькон и лёг на курс прямо напротив базы французского флота в Мерс-эль-Кебире. В тишине, нарушаемой только глухим плеском воды о борт, застучал семафор — чётко, размеренно, как будто сам рассвет переводил дыхание в эти короткие рубленые сигналы, уходящие к берегу.

Видимо, французские адмиралы не испытывали особой любви к сообщениям в пять утра, и потому переговоры с самого начала пошли наперекосяк.

Выяснилось, что французская спесь способна не просто дать фору британскому высокомерию, а ещё и обогнать его на прямой, на повороте и в горку. Адмирал Марсель-Бруно Жансуль, раздувшийся от оскорблённого достоинства до размеров небольшого дирижабля, был глубоко уязвлён тем, что к нему прислали не равного по званию адмирала, а всего лишь капитана первого ранга.

В результате он демонстративно отказался встречаться с Холландом и великодушно делегировал это дело своему флаг-лейтенанту Бернару Дюфею — молодому, самоуверенному и напыщенному.

Через два часа Дюфе прибыл на борт «Фоксхаунда» с видом человека, которому поручили принять капитуляцию британского флота, и с тем же выражением лица он отказался брать в руки пакет для адмирала Жансуля. Выслушав краткий пересказ на словах он аккуратно отбыл обратно — на «Дюнкерк».

Дальше началась дипломатия в её чистом, почти лабораторном виде.

Самому Холланду на французский флагман подняться так и не разрешили. Вместо этого эсминцу «Фоксхаунд» приказали немедленно удалиться из территориальных вод Франции.

Лёха видел, как только катнулись желваки у капитана Холланда и он невозмутимо приказал спустить на воду разъездной катер, а кораблю выполнять предписание французов. Проходя мимо он кивнул Лёхе следовать за ним. Так наш герой оказался в маленьком катере вместе с Холландом и еще одним лейтенантом флота.

Дюфе, с завидной регулярностью и всё возрастающим раздражением, курсировал между катером, стоящим на боне в двухстах метрах от входа в порт и линкором, словно хорошо одетый почтовый голубь с повышенным чувством собственного достоинства.

С каждым рейсом общение становилось резче, формулировки — жёстче, а смысла — меньше.

На третий визит французского курьера Холланд сначала посмотрел на часы, затем на Дюфе, потом перевёл взгляд на Лёху и на секунду задержал его, словно примеряя мысль к реальности.

— Лейтенант, — произнёс он негромко, почти буднично, — пойдёте с этим господином.

— Сэр?

— Нужно, чтобы вы своими глазами увидели, что там происходит. И чтобы, — он едва заметно понизил голос, — этот молодой человек случайно не забыл передать адмиралу некоторые детали. Постарайтесь добиться разговора с самим Жансулем. Донесите до него, что у них есть вариант уйти в Мартинику. И что мы действительно не хотим стрелять.

У трапа Дюфе ждал с тем выражением лица, с каким обычно ждут окончания чужого разговора, заранее считая его бессмысленным.

Холланд повернулся к нему и уже по-французски, с той лёгкой вежливостью, за которой прячут приказ, сказал:

— Мой адъютант. Он проводит вас и проследит, чтобы предложения дошли в целости.

Дюфе скользнул взглядом по Лёхе, по его наградам, скривил лицо и пожал плечами — действительно, какая разница, сколько человек тащить на линкор.

Лёху мариновали в приёмной адмирала с тем изяществом, с каким это умеют делать только штабные офицеры старой школы.

Он сидел на жёстком стуле, закинув ногу на ногу, с лицом, на котором застыла та самая британская невозмутимость, усвоеная им за короткое время и доведённая до автоматизма, и уже в который раз повторял:

— Прошу организовать встречу с адмиралом. Имею личное послание для него.

Ему вежливо отвечали, что адмирал занят. Потом — что сегодня не приёмный день для лейтенантов, и, к сожалению, приёмный уже совсем прошёл. Затем — что сейчас обед. После этого выяснилось, что адмирал работает с документами, что, судя по всему, являлось состоянием, в котором он пребывал с рождения.

Через полчаса Лёха начал задумываться о более прямых методах дипломатии и даже мысленно отметил, что его «Браунинг», по счастливой случайности, не изъятый французами, лежит вполне удобно — на случай, если переговоры окончательно перейдут в стадию ускоренного убеждения.

И именно в этот момент невидимые шестерёнки французского аппарата с тихим скрипом провернулись.

Дверь открылась.

Его попросили пройти внутрь.

Каюта была большая, светлая, с широкими иллюминаторами. За столом сидел адмирал Жансуль — плотный, тяжёлый человек с лицом, в котором всё было вылеплено из упрямства: массивный подбородок, жёсткая линия губ, взгляд, способный, казалось, остановить корабль на полном ходу. Он не поднимался — только чуть наклонил голову, рассматривая вошедшего, как предмет, который ещё предстоит оценить.

Белый китель сидел на нём безупречно, адмиральские нашивки — ни пылинки. Лёха вдруг понял, откуда взялась вся эта история с переговорами через лейтенанта. Этот человек не терпел, когда ему указывали, с кем разговаривать. Он сам выбирал. И сейчас, глядя на Лёху, он явно решал, достоин ли этот визитёр его внимания.

— Вы так упрямо добивались меня видеть, — произнёс он холодно. — Откуда у вас эти награды? Вы офицер? Когда вас наградили?

— Алекс Кокс, — спокойно ответил Лёха. — Бывший лейтенант Армии де л’Эр.

— Бывших лейтенантов не бывает. — Жансуль чуть скривился.

— Именно так, месье адмирал, — кивнул Лёха. — Младший лейтенант Роял Нэви, в настоящее время. Воюю с фашистами.

На лице адмирала мелькнуло что-то вроде раздражения, будто ему только что предложили признать очевидное.

— Говорите. Что вы хотели мне передать?

Лёха изложил всё, о чём просил Холланд. Без нажима, без лишних слов. Что британцы не могут допустить перехода флота к немцам. Что есть варианты. Что можно уйти в Вест-Индию, на Мартинику, в Соединённые Штаты. Что стрелять никто не хочет.

Жансуль угрюмо молчал.

У иллюминатора стоял Дюфе и, не скрываясь, бросил взгляд на Лёхины награды — быстрый, оценивающий, с той смесью зависти и сомнения, которая бывает у людей, не до конца уверенных.

— Если бы не ваши награды… — медленно произнёс Жансуль, и голос его был таким холодным, что им действительно можно было бы охлаждать напитки. — Надеюсь, они заслужены честно. И не ваш этот нынешний статус… вас следовало бы предать суду военного трибунала за дезертирство.

— Виноват, месье, что отказался капитулировать. Исключительно вынужденно воюю с немцами, — спокойно ответил Лёха.

Жансуль резко встал.

— Франция не пойдёт ни у кого на поводу! Да, мы подписали перемирие и французский флот должен подчиняться его условиям, но мы не позволим диктовать себе ультиматумы!

— Ага, и вы получили свастику над Триумфальной аркой, — тихо добавил Лёха.

— Прошу довести до вашего руководства предлагаемые условия.

— Французский флот не намерен выходить в море и ждёт ответа французского правительства на сообщение о вашем беспардонном ультиматуме. — влез в разговор Дюфе.

На секунду в каюте стало совершенно тихо.

И в самый неподходящий момент дверь приоткрылась, и в каюту осторожно просочился адъютант — с тем выражением лица, с каким обычно приносят новости, врядли способные кого-нибудь порадовать.

Он щёлкнул каблуками, вытянулся и отчеканил:

— Месье адмирал, срочное сообщение. Британские самолёты пытались минировать выход из порта. Наши истребители поднялись и сбили один из них.

Жансуль на секунду замер.

А потом… расцвёл.

Не улыбнулся — это было бы слишком просто. Он именно расцвёл, как человек, которому только что принесли доказательство собственной правоты, аккуратно перевязанное ленточкой.

— Вуаля! — произнёс он с тихим удовлетворением, словно ставя жирную точку в споре, который, по его мнению, уже был выигран.

И, повернувшись к Дюфе, добавил с ледяной вежливостью:

— Проводите этого бывшего лейтенанта до катера, — отрезал Жансуль, отворачиваясь к окну, давая понять, что разговор окончен.

Часы пробили половину второго дня. Жансуль бросил вдогонку:

— И да, я готов принять вашего британского посланника для переговоров.

Лёха отдал честь, развернулся, вышел и только уже за дверью позволил себе чуть-чуть грязно выругаться.

Холланд ждал его на катере, стоя у борта с тем видом, с каким обычно ждут ответа, который заранее не хочется слышать.

Он обернулся:

— Докладывайте.

Лёха помедлил, посмотрел в сторону торчащих над водой мачт французских кораблей, будто надеялся, что там внезапно появится какой-нибудь другой, более удобный ответ.

— Я облажался, сэр… — сказал он наконец. — Передал всё, что вы просили, но не сумел убедить господина адмирала. Во Франции тоже есть высокомерные козлы, сэр. Но он готов наконец-то вас лицезреть. Не прошло и шести часов.

Холланд не сразу ответил.

Он стоял, глядя туда же, куда и Лёха, и молчал ровно столько, сколько требуется человеку, чтобы окончательно перестать надеяться, затем усмехнулся и полез в катер Дюфе.

— Жаль, — произнёс он, усмехнувшись. — Очень жаль. Времени совсем не остаётся, но будем надеяться, мои навыки переговорщика понравятся месье адмиралу больше.

Полтора часа Кокс не делал ничего, сидя в катере у входа в бухту. Ну, если не считать, что он разделил свой заначенный с утра бутерброд с лейтенантом флота, отлил с борта по направлению французского поста на мысу, показав им всё своё красноречие жестами, и даже обыграл лейтенанта в камень-ножницы-бумага, наставив тому прилично щелбанов. Но мы должны признать, что, конечно, Кокс жульничал.

Вернувшийся капитан Холланд был мрачнее тучи и неразговорчив. Он приказал дать полный ход по направлению к эсминцу, маячившему вдалеке.

— В общем, лейтенант Кокс, боюсь, меня бы тоже не взяли в Форин Офис Его Величества, — мрачно пошутил он.

Потом повернулся, и голос снова стал ровным, рабочим:

— Готовьте свой аэроплан к взлёту. Вашему тазику с крыльями тут делать больше нечего. Займитесь своими прямыми обязанностями.