700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 13 Скромная британская пакость

22 июня 1940 года. Аэродром Шорэм, побережье Ла-Манша, недалеко от Брайтона, Англия.

В углу комнаты негромко трещал радиоприёмник. Лёха, Граббс и Хиггинс — их третий член экипажа, настоящий мальчишка девятнадцати лет, ставший стрелком-радистом, — вместе с ещё несколькими лётчиками развалились в небольшом домике на краю аэродрома Шорэм под Брайтоном.

Лёха, конечно, не удержался и первым делом объяснил британцам, что им нужно к логопеду, раз у них с произношением нелады и они не выговаривают все буквы. Место называлось Shoreham и, если верить написанию, упорно превращалось в прибрежную ветчину.

Британцы посмотрели на него с молчаливым осуждением, потом Граббс медленно почесал затылок и сказал, что это, пожалуй, первый случай, когда их родную географию какие-то вшивые австралийцы переводят через колбасную лавку.

Ремонтная служба проявила чудеса героизма, и их «Валрус» снова оказался в строю буквально через пару дней. К ещё большему Лёхиному удивлению жернова бюрократической машины провернулись каким-то загадочным образом и выплюнули их сковородку с крыльями прямиком в 277-ю спасательную эскадрилью на аэродром Шорэм под Брайтоном.

В камине потрескивал уголь. Люди сидели кто на стуле, кто на подоконнике, кто просто на полу, уставившись на коробку с тканевой решёткой, из которой доносился сухой голос диктора.

Голос этот, как всегда у BBC, был совершенно невозмутим. Казалось, человек там читает не про конец Франции, а про погоду где-нибудь в Лондоне.

— 22 июня французское правительство подписало перемирие с Германией и Италией… боевые действия прекращаются… условия вступают в силу…

В комнате стало тихо.

Лёха некоторое время смотрел на радиоприёмник, потом вздохнул и сказал:

— Ну что ж. Лягушатники слились, видимо, война им не подходит по национальному колориту.

После чего в комнате возникло обсуждение политического положения, а радиоприёмник тем временем уже перешёл к новостям о погоде над Британскими островами, словно ничего особенно важного в мире и не произошло.

Граббс некоторое время смотрел на их «Валрус», замерший на поле, потом философски почесал затылок и сообщил Лёхе, что у них, между прочим, самая редкая специальность во всём Королевском флоте.

Они, сказал он, единственный самолёт, который прилетает не на драку, а уже после неё — чтобы аккуратно собрать тех, кто в ней проиграл.

24 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

Вернер Мёльдерс пребывал в прекрасном расположении духа. Он насвистывал какую-то привязавшуюся весёлую песенку и шёл к штабу аэродрома Ле-Туке лёгким, пружинистым шагом человека, которому мир в данный момент явно нравится.

И надо сказать, было от чего.

Две недели назад, пятого июня, его сбили проклятые лягушатники, и он попал во французский плен. Впрочем, слово «плен» звучало куда строже, чем всё происходившее на самом деле. Французы вели себя словно кошка, виновато изображающая, что понятия не имеет, куда делось мясо с кухни, и были максимально предупредительны к пленному немецкому лётчику. А сыр и вино, надо признать, у них и вовсе были превосходные.

Позавчера, двадцать второго июня, в день подписания перемирия, его отпустили. И прежде чем отправляться в Берлин — а Мёльдерс почти не сомневался, что там его ждёт новое назначение, — он решил заглянуть к своим.

Его третья группа 53-й истребительной эскадры теперь стояла на аэродроме Ле-Туке — бывшей базе французской морской авиации, прямо на берегу Ла-Манша, у устья небольшой речки, возле некогда весьма модного курорта. Французы, надо отдать им должное, успели построить там прекрасную бетонную полосу.

Лётчики JG 53 по этому поводу шутили:

— Спасибо, месье. Построили для нас отличный аэродром, чтобы английским банкирам было удобно прилетать сюда на уикенд со своими лондонскими подругами курортного формата.

Франция пала меньше чем за месяц. Британия осталась одна. Мёльдерс был совершенно уверен, что и это долго не продлится.

Он собирался провести день со своими пилотами, вечером выпить за победу, а завтра утром спокойно улететь в Берлин на транспортном самолёте Люфтваффе.

Подойдя к столовой, он распахнул дверь и громко объявил:

— Господа, жизнь удалась!

И, надо признать, в этот момент ему действительно так казалось.

Июнь 1940 года, Командование Объединённого оперативного штаба, Лондон, Англия.

В начале июня 1940 года британская военная мысль вдруг проявила редкую для себя подвижность.

Четвёртого июня Черчилль, ещё не остыв от позорного разгрома у Дюнкерка и произнеся в парламенте речь о сражениях на пляжах, написал генералу Исмею короткий меморандум. Смысл его сводился к простой идее:

«Необходимо подготовить специально обученные войска охотничьего класса, способные установить террор на побережье противника».

На следующий день подполковник Дадли Кларк, человек с живым воображением и подозрительной любовью к разным военным хитростям, если вежливо избегать слова «гадостям», положил эту мысль на бумагу и предложил создать специальные рейдерские подразделения. Название он позаимствовал у буров. Так в британских документах впервые появилось модное слово «коммандос».

Восьмого июня генерал Дилл обсудил идею с Черчиллем. Премьер-министр, как обычно, пришёл в явный восторг от возможности устроить немцам хотя бы несколько приличных пакостей и начать регулярно портить немцам жизнь на их новом европейском берегу.

Девятого июня в Военном министерстве спешно создали новый отдел — МО.9. Чиновники достали карты, карандаши и начали аккуратно планировать, как именно британская армия будет воплощать в жизнь мстительные фантазии своего премьер-министра.

Четырнадцатого июня сформировали первое подразделение нового типа — 11-ю независимую роту. Добровольцев набрали быстро — 25 офицеров и 345 рядовых.

Как выяснилось, в британской армии нашлось удивительно много желающих рискнуть головой, высадиться ночью на занятый немцами берег и засунуть пару бомб прямо в немецкий муравейник. Коммандос перешли под командование Объединённого оперативного штаба.

Под настойчивым давлением самого Уинстона Черчилля, требовавшего не давать немцам расслабиться, Объединённый штаб с неожиданной для британской бюрократии прытью разработал операцию с элегантным названием «Воротник».

План был вполне британский. Ночью переправиться через Ла-Манш, заглянуть на французский берег, максимально испортить немцам настроение, захватить пленных для вдумчивого разговора и аккуратно удалиться, пока хозяева не начали возражать пулемётами.

Исполнителем этой затеи и назначили 11-ю отдельную роту майора Ронни Тода из полка Аргайл и Сазерлендских горцев.

Британия дала всё лучшее, что могла в столь ответственный момент — официальную бумагу, предписывающую всем подразделениям и всем людям оказывать новому предприятию всестороннюю поддержку. Правильно оформленный лист бумаги, как известно, обладает почти стратегической мощью.

А уже через двадцать дней, в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое июня, эти люди высадились на французском берегу в ходе операции «Коллар».

Таким образом, от первой записки Черчилля до реального рейда прошло всего двадцать дней.

Для британской военной бюрократии это была по-настоящему молниеносная атака.

Майор Ронни Тод отправился же добывать транспорт для прыжка через Ла-Манш.

— Сэр, вы как будто первый день в армии, — терпеливо объяснили ему в Объединённом командовании. — Если вам нужен катер, обращаться следует в Королевские военно-воздушные силы. А если самолёт — то, конечно, в Роял Нэви.

Следуя этой безупречной военной логике, майор обратился в RAF. Там после недолгих поисков нашли четыре спасательных катера — в Дувре, Рамсгейте, Ньюхейвене и Шорэме.

Катера оказались разных размеров, поэтому десант распределили ровно по-британски аккуратно: тридцать шесть человек из Дувра, тридцать один из Рамсгейта, тридцать шесть из Ньюхейвена и двенадцать из Шорэма.

И вот сто пятнадцать офицеров и рядовых, разделённые на четыре группы, замерли в разных английских портах на построении, готовые через несколько часов отправиться прямо в логово врага, тревожить немецкий берег.

24 июня 1940 года. Ла Манш, южное побережье Англии.

План на карте выглядел безупречно. Четыре группы должны были высадиться на четырёх пляжах — в Нефшатель-Ардело, Стелла-Плаж, Ле-Туке и Берке, всё в пределах тридцати километров, провести на берегу не более восьмидесяти минут, слегка испортить немцам настроение и спокойно вернуться к лодкам.

Правда, оказалось, что лодки Королевских ВВС для подобных приключений были оснащены хуже шлюпок воскресного пикника. Навигационного оборудования не имелось, компасы вели себя подозрительно, а по дороге через Ла-Манш их ещё и заметили патрульные самолёты RAF, которые о секретной операции ничего не знали и несколько раз старательно попытались их утопить.

Тем не менее три из четырёх групп около двух часов ночи 24 июня добрались до берега и высадились.

Группа из Дувра высадилась в Нефшатель-Ардело, прошла пару километров вглубь суши и вернулась обратно, так и не встретив ни одного немца — что для немецкой оккупации выглядело несколько обидно.

Товарищи из Рамсгейта, естественно, получили самую дальнюю точку — Берке. Они обошли городок, обнаружили за ним полевой аэродром, но, решив, что он слишком хорошо укреплён для героических экспериментов, благоразумно вернулись обратно.

А на пляже Стелла группа самого майора Тода, вышедшая из Ньюхейвена, всё-таки наткнулась на немецкий патруль. После короткой перестрелки один коммандос — именно майор Тод, размахивавший револьвером с большим энтузиазмом, — получил лёгкое ранение, что по меркам ночной высадки на вражеский берег считалось почти идеальным результатом.

22 июня 1940 года. Порт и аэродром Шорэм, побережье Ла-Манша, недалеко от Брайтона, Англия.

А вот у самой маленькой группы — из всего двенадцати человек в Шорэме, направленных к курортному Ле-Туке, — весь этот аккуратный штабной замысел почти сразу нае***улся к чертям.

— Сэр! Не знаю, о чём думают в ВВС, но катер уже три дня стоит с разобранным двигателем! — бодро сообщили лейтенанту Хью Барретту местные техники.

После короткого расследования выяснилось, что другого скоростного катера в порту всё равно нет. А на траулере они, конечно, имеют шанс пересечь Ла-Манш, но тогда им выпало бы счастье торжественно прибыть к французскому берегу аккурат к немецкому завтраку.

— Тут в трёх километрах аэродром, — задумчиво подсказали моряки от авиации. — Там флотские амфибии постоянно летают. Попробуйте поговорить с этими водоплавающими пилотами.

Так рейд на Францию для новоиспечённых командос начался с энергичной пробежки в полной выкладке от порта к аэродрому.

Вечером двадцать четвёртого июня в домик расслабленных флотских пилотов ввалилась толпа разгорячённых, злобных после кросса по городу и вполне себе вооружённых мужчин.

— Кто здесь командир летающей лодки? — хрипло поинтересовался лейтенант Барретт, доставая из кармана свою грозную бумагу. — Она нам срочно нужна. Вот предписание.

— Салага! Смело засунь его себе в задницу! — Граббс даже не попробовал повернуть голову на звук.

Через пятнадцать минут Лёха почти пинками гнал к самолёту плюющегося и ругающегося последними словами Граббса.

— Ни дня покоя для заслуженного дедушки флота! Ни грамма почтения! — возмущался тот, впрочем осторожно оглядываясь на толпу вооружённых коммандос.

Настоящие причитания начались, когда выяснилось, что в «Валрус» собираются аккуратно упаковаться сразу двенадцать милитаристов вместе с тяжеленными наборами по лишению жизни себе подобных.

Вспомнив, как когда-то в давно уже почти забытой Испании они упаковывали Старинова в «Шторьх», Лёха усмехнулся и со знанием дела принялся деловито сортировать барахло коммандос.

Тем временем в баки залили примерно половину топлива, и, услышав, как захлопнулся лючок, Лёха спокойно попросил Граббса наконец заткнуться, пообещав в противном случае лишить его сигарного довольствия на ближайший месяц.

— Кокс! — трагически объявил он. Надо отметить, обращение «Салага» незаметно трансформировалось в «Кокса». — Ради двух лишних тел мы недоливаем полбака и будем возвращаться через Ла-Манш на этом нелепом корыте, шепча всю дорогу «Господи, пронеси нам посильнее». Может, всё-таки просто выкинем этого, этого и вот этого за борт?

Ровно в час ночи «Валрус» тяжело разбежался по полосе аэродрома Шорэм под Брайтоном и взял курс на французский берег, лежавший в ста пятидесяти километрах впереди.

24 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

Надо признать, при всей своей скандальной натуре Граббс вывел их на место ювелирно. «Валрус» тихо выскользнул из темноты, пару раз мягко шлёпнул поплавками по воде и аккуратно ткнулся в песчаный берег. Сразу за дюнами поднималась густая тёмная роща. Даже в ночи было видно, что она тянется далеко вглубь и, как уверял Граббс разведчиков, выходит почти прямо к аэродрому.

— Давайте, шевелитесь, туристы проклятые, — бурчал Граббс. — Курорт. Купальные принадлежности не забываем, лодка ответственности за пропавшие сигареты не несёт!

Коммандос один за другим посыпались за борт. Вода была по колено, но никто особенно не жаловался. Люди быстро собрались, проверили оружие и, пригибаясь, побежали к дюнам.

Хиггинс водил стволом пулемёта, готовый накрыть огнём весь этот тихий французский пейзаж.

Но тёмный берег хранил молчание. Ни крика, ни выстрела, ни даже лая собаки.

Через несколько секунд последняя фигура исчезла в траве на гребне дюны.

— Давай, заводи свою керосинку! Кина не будет, — заметил Граббс.

Лёха осторожно развернул самолёт, и «Валрус», тихо шлёпая поплавками по воде, начал отходить от берега на самом малом газу. Шуметь не хотелось.

Берег постепенно растворился в темноте. Впереди лежал чёрный Ла-Манш.

— Ну что, рули вот туда, напротив реки станем в море на якорь, оттуда весь аэродром будет виден, — сказал Граббс. — Мы вполне за рыбацкую лодку сойдём.

Лёха кивнул. Начинались самые длинные полтора часа ожидания.

24 июня 1940 года. Ле-Туке, побережье Ла-Манша, оккупированная Франция.

Коммандос лейтенанта Барретта бежали сквозь лес. Лес был самый что ни на есть культурный, французский — аккуратные дорожки, подстриженные кусты и ощущение, что где-то рядом обязательно должен появиться садовник с ножницами.

Через десять минут они вышли к зданию огромного отеля «Роял Пикарди».

Построенный в 1930 году, он сразу получил титул «самого большого и роскошного отеля в мире». Девять этажей, пятьсот номеров — и в каждом собственная ванная, что тогда считалось почти неприличной роскошью. Полсотни апартаментов с десятком комнат, некоторые даже с личными бассейнами. Подогреваемый бассейн, хаммам, сквош, мини-гольф, телефоны во всех номерах и гараж на сотню автомобилей. В общем, место, где обычно отдыхали махараджи, кинозвёзды и прочие люди, у которых деньги заканчивались гораздо позже, чем фантазия.

Разведка уверенно называла этот дворец немецким штабом.

На месте выяснилось, что отель пуст, тих и аккуратно заперт — словно богатые гости вышли прогуляться и забыли вернуться. Огромный пустой дворец молча стоял в темноте, смирившись и ожидая новых хозяев.

Лейтенант коротко посовещался с сержантом, раздал несколько тихих распоряжений, и группа бегом двинулась дальше — к аэродрому, который находился примерно в километре от отеля, расположенного вдоль широкого устья реки.

На полпути из темноты навстречу группе внезапно вышли два курящих и болтающих немецких часовых, и на их лицах на мгновение успела вспыхнуть тревога, руки потянулись к болтающимся на ремне винтовкам. Один даже успел выронить сигарету и вдохнуть, собираясь что-то крикнуть, но, видимо, не нашёл подходящих слов.

Через секунду лес снова стоял тихий и спокойный, а коммандос, аккуратно уложив возникшую проблему в траву и вытерев штыки о серые кители, без лишнего шума продолжили свой бег.

К полуночи в офицерском домике аэродрома уже царило то редкое состояние, которое немецкие пилоты обычно называли «товарищеским ужином», а окружающие — просто хорошей пьянкой.

На столе стояли бутылки французского вина, патефон хрипло крутил какую-то довоенную шансонетку, а рядом, смеясь и перебивая музыку, спорили и галдели лётчики. Француженки, которых кто-то ловко привёл из ближайшего городка, сидели между ними, как живые украшения вечера, и время от времени поднимались составить компанию немецкому кавалеру в танце.

Мельдерс, уже изрядно повеселевший, поднимал бокал за бокалом — за победу, за авиацию, за прекрасных французских дам и чтобы они не выскальзывали из немецких рук, а иногда и просто за то, чтобы завтра всем снова удалось проснуться.

Тосты становились всё короче, смех — всё громче, а патефон, кажется, уже третий раз подряд пытался сыграть одну и ту же пластинку, слегка запинаясь на самых весёлых местах.

Аэродром лежал впереди в темноте, освещённый редкими фонарями и ленивыми огнями по краю полосы. За проволочным ограждением стояли самолёты — несколько тёмных силуэтов, аккуратно выстроенных крылом к крылу, словно стая крупных птиц, решивших переночевать прямо на поле.

Коммандос лежали в высокой траве у края лётного поля и молча наблюдали.

Лейтенант Барретт осторожно поднял голову, всмотрелся в стоящие машины и тихо сказал:

— Вон тот. Ближний. Минируем на сорок минут.

Сержант рядом начал вытаскивать ящичек с детонаторами.

— Бахнет так, что немцы в Берлине услышат, — пошутил кто-то сзади.

Барретт, не оборачиваясь, ответил:

— Если кто-то сейчас ещё раз пошутит, я лично оставлю его здесь охранять этот самолёт до утра.

После этой педагогической реплики в траве воцарилась идеальная тишина.

— Сержант, работаем тихо, — дал команду лейтенант. — Подходим, ставим заряд и уходим.

Они двинулись вперёд. Сначала ползком, потом короткими перебежками. Трава сменилась ровным аэродромным газоном, мокрым от ночной росы. Чем ближе они подбирались, тем яснее проступал силуэт самолёта — хищный истребитель с квадратными законцовками крыльев, спокойно дремавший у края поля.

Сержант уже достал из сумки заряд.

— Минуты две, сэр.

Барретт кивнул и оглянулся.

Именно в этот момент из темноты справа донёсся голос.

Ленивый, сонный, с явным немецким акцентом.

— Halt… Wer da?

Из темноты материализовался часовой. Он шёл медленно и, судя по всему, ожидал увидеть здесь кого угодно, но только не десяток фигур в тёмных комбинезонах, припавших к земле в двадцати метрах от него.

Грохнул выстрел винтовки. В ответ резко и гулко раздалась длинная очередь пистолета-пулемёта «Томпсон». Часовой взмахнул руками и улетел куда-то назад в траву.

И через несколько бесконечно долгих секунд над аэродромом завыла сирена.