700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 15 Ничего личного

25 июня 1940 года. Кабинет премьер-министра. Даунинг-стрит, 10. Лондон, Великобритания.

25 июня 1940 года в Лондоне окончательно перестали делать вид, что у ситуации есть приличное решение.

В кабинете Уинстона Черчилля стояла та самая тишина, в которой принимаются решения, за которые потом долго бывает неудобно и о которых стараются не вспоминать вслух.

Черчилль прошёлся по комнате, пыхнул своей неизменной сигарой, остановился у карты и, не оборачиваясь, сказал:

— Мы не можем допустить, чтобы французский флот достался немцам. Мы не имеем права этого допустить.

Никто не возразил. Возражать было некому и незачем.

Так решение и было принято — быстро, сухо и без иллюзий.

27 июня в Адмиралтействе это решение попытались перевести на язык, который можно отправить по радио и не покраснеть.

Адмирал Дадли Паунд сидел над бумагами с видом человека, которому поручили написать письмо старому другу, начинающееся словами «ничего личного».

Он долго подбирал формулировки, вычёркивал слишком прямые слова, добавлял вежливости, снова вычёркивал — и в итоге получил именно то, что и должно было получиться:

Французам предложили не сдаться — нет, разумеется, никто таких грубостей не говорил. Им предложили выбрать.

Можно было остаться благородными союзниками и выйти в море вместе с британцами, продолжая войну. Был вариант уйти в английские порты, где с кораблей обещали снять орудия, а экипажи отправить домой — с благодарностью и без особых иллюзий. Можно было исчезнуть куда подальше — в Вест-Индию, на Мартинику или к американцам, там тихо разоружиться и больше не мешаться под ногами у истории. Наконец, можно было самим утопить свои корабли — быстро, решительно и, желательно, без лишнего шума.

Все варианты были изложены предельно корректно, почти с заботой.

И только между строк, без чернил и подписей, стояла ещё одна строчка — самая короткая и самая понятная:

«Мы очень ценим вашу дружбу, но если вы не согласитесь, мы будем вынуждены вас утопить».

Вежливый английский ультиматум с вполне определённой артиллерийской концовкой.

30 июня бумаги превратились в корабли.

Линейный крейсер «Худ», линкор «Вэлиант» и авианосец «Арк Ройял» вышли в море, собираясь в соединение, которое по британской скромности назвали просто — «Соединение H».

Командовать этим всем назначили адмирала Джеймса Сомервилла — человека разумного, спокойного и, по общему мнению, наименее подходящего для стрельбы по вчерашним союзникам.

1 июля из Лондона в Гибралтар ушла радиограмма.

Она была составлена с той характерной британской аккуратностью, при которой самые неприятные вещи формулируются максимально корректно.

Сомервилл прочитал её дважды, потом ещё раз, словно надеясь, что между строк появится что-нибудь вроде «если это возможно, постарайтесь никого не убивать».

Между строк, однако, ничего не появилось.

— Отправьте запрос в Адмиралтейство, — мрачно произнёс Сомервилл.

В Лондоне к его радиограмме отнеслись с военно-морским пониманием.

Сомервилл, оставаясь безупречно вежливым, между строк вполне определённо просил не оставлять его один на один с таким решением и, по возможности, подкрепить его приказом, который можно будет показать и французам, и, если понадобится, потомкам.

Вместо очередной радиограммы подготовили пакет. Тяжёлый, аккуратно прошитый, с плотными листами внутри и залитый сургучом так основательно, словно прочность печатей могла придать дополнительный вес самим словам.

В Портсмут курьер из Адмиралтейства добрался под утро. Лётчика, штурмана и стрелка, только что вернувшихся с трёхчасового патрулирования над Ла-Маншем и едва успевших растянуться по своим койкам с тем редким, почти счастливым чувством усталости, выдернули без всяких церемоний.

Подняли, поставили на ноги и, не давая толком прийти в себя, отправили — в темпе, который в войсках почему-то неизменно называют вальсом — с тяжёлым, засургученным пакетом, явно слишком важным, чтобы его можно было доверить кому-нибудь другому.

01 июля 1940 года. База гидроавиации Фалмут, Англия.

Они плюхнулись в Фалмуте с тем характерным всплеском, после которого вода ещё долго шипит у бортов, а мотор, обиженно покашляв, наконец затихает.

Гидробаза Берегового командования ВВС приняла их, к удивлению Лёхи, без лишних вопросов, и, пока «Валрус» лениво покачивался у причала, Лёха с Граббсом и мальчишкой-стрелком Хиггинсом успели провернуть главное дело любого дальнего перелёта — как следует позавтракать.

Кафе у порта оказалось на редкость приличным. Завтрак, разумеется, за счёт Кокса, прошёл с таким размахом, который у британцев обычно вызывает лёгкое внутреннее беспокойство.

— Трескай как следует, пока есть возможность, — Граббс по-отечески подкладывал лучшие куски мальчишке, — а то вон уши просвечивают на ветру.

Граббс, впрочем, начал беспокоиться чуть позже.

Когда после заправки к самолёту подкатили бочку.

— Кокс! Эти явно твои штуточки! Я сразу скажу, — мрачно заметил он, наблюдая, как эту радость в двести литров пытаются впихнуть в «Валрус», — это плохая идея.

— Потому что я хозяйственный, — улыбаясь, ответил Лёха, разглядывая хорошо простимулированную процедуру.

Бочку впихнули на пассажирские места, уложив на днище.

Следом появился ручной насос.

Самолёт от этого как-то немного осел и стал выглядеть так, будто его только что уговорили взять на борт ещё парочку незадекларированных пассажиров.

— Прекрасно, — продолжил Граббс, сидя на бочке и раскуривая свою утреннюю сигару. — Теперь мы не летающая лодка, а плавучий бензовоз его Величества. Осталось только повесить табличку «курить запрещено», и можно выходить на пенсию.

Хиггинс с интересом разглядывал насос, явно прикидывая, кого из них троих заставят им работать.

Лёха тем временем уже проверял самолёт, готовясь к взлёту.

Через несколько минут мотор снова заголосил, вода побежала под поплавками, и нагруженный «Валрус» нехотя оторвался от поверхности.

Они взяли курс на юго-запад — в Атлантику, в Западные подходы, туда, где где-то в сине-серой воде Бискайского залива их должен был ждать эсминец Его Величества «Саладин».

01 июля 1940 года. Небо над Бискайским заливом, Анлантика.

— Хью! Давай, вызывай, — крикнул в рацию Лёха, в очередной раз оглядывая горизонт.

Вот уже два с лишним часа их «Валрус» неторопливо полз над синей водой Атлантики. Слева, на самом горизонте, остался французский Брест, захваченный немцами, где-то далеко впереди должна была маячить Испания, а пока же вокруг простиралось бесконечное море.

Мальчишка-стрелок пристроился у рации, наушники сползли на одно ухо, палец замер над ключом. Он на секунду задержал дыхание, потом коротко и чётко застучал:

«Saladin, Saladin, de Cox-3. QTF? K».

В переводе от Граббса их позывной звучал как «самолёт Кокса и три мудака».

В эфире зашипело. Лёха ждал, вглядываясь в бесконечную синюю воду за бортом. Граббс, свесившись из носовой турели, беззаботно рассматривал горизонт с таким видом, будто море обязано ему заранее докладывать о неприятностях.

Ответ пришёл сразу — сначала треск, потом чёткий, уверенный почерк радиста.

Хиггинс замер, слушая, потом быстро начал записывать карандашом в блокнотик, пристроенном на коленке.

— Слышим их, сэр, — мальчишка поднял голову. — Дают пеленг на нас — сто восемьдесят пять. Повторили дважды.

— Хорошо. Давай им наш курс и спроси их положение. И скажи, что нам нужно топливо.

Мальчишка снова склонился над ключом. Теперь он работал быстрее, увереннее.

Ответ пришёл не сразу. Несколько минут Хиггинс вслушивался в треск эфира, наконец схватился за карандаш и стал быстро царапать. И с каждой секундой лицо у него становилось всё более вытянутым.

— Сэр… — сказал он наконец. — Говорят: «Контакт. Подводная лодка к западу. Ухожу в атаку».

Он замолчал, прислушался.

— Ещё… «Удачи».

В эфире снова остался только шум.

Граббс, до этого мирно сопевший в носовой турели, поперхнулся воздухом и вылез в кабину.

— Удачи, — повторил Хиггинс. — Конец связи.

В кабине повисла тишина. Слышно было только, как ревёт двигатель.

Лёха потёр переносицу, усмехнулся и произнёс:

— Ответь: «Понял. Удачной охоты».

Хиггинс коротко отстучал ответ. Через минуту в наушниках щёлкнуло:

— «Принял. Всего хорошего», — ответил мальчишка.

Граббс выбрался из турели, потянулся и с мрачной деловитостью оглядел бочку и насос.

— Кокс! Мы можем до Ла-Коруньи попробовать, на соплях, может, и долетим. Но, скорее всего, не долетим — ветер под углом, скорее встречный. Или садимся на воду и будем качать твою бочку, раз уж флот занят своими такими важными делами.

Лёха двинул штурвал, и «Валрус» пошёл на снижение. До горизонта — ни дыма, ни мачты.

Только синяя, до рези в глазах, вода и такое же безмятежное небо.

01 июля 1940 года. Бискайский залив, Анлантика.

Они сели не в море, а в то, что в Бискайском вежливо называют «небольшой волной».

«Валрус» шлёпнулся тяжело, подпрыгнул, ещё раз шлёпнулся и, обиженно фыркнув брызгами, остался болтаться на крупной океанской волне. Вокруг было всё то же бесконечное пространство воды, только теперь оно имело дурную привычку ритмично двигаться.

— Ну что, — сказал Граббс, оглядывая бескрайнюю серую воду во все стороны, — красота. Ни души. Ни корабля. Ни берега. Одна бочка бензина и три идиота посреди Бискайского залива.

Бочку вытащили, закрепили, насколько это вообще возможно в лодке, которая решила жить собственной жизнью. Шланг упрямо выскальзывал из рук, насос скрипел усталым звуком, будто собирался развалиться прямо в руках товарищей.

— Давай, — скомандовал Лёха, вставляя конец шланга в заливную горловину бака и балансируя на верхнем крыле.

Мальчишка взялся качать. Через несколько минут он уже выглядел человеком, который многое переосмыслил в этой жизни.

Минут через десять Граббс сменил мальчишку на насосе.

— Двести литров, — мрачно заметил Граббс, — это не объём, это закалка характера.

Волна пришла сбоку, «Валрус» качнуло, и шланг попытался сбежать, бензинчик плеснул вниз, Граббс не смог промолчать.

— Кокс, я тут скоро сам бензином блевать начну!

— Терпи, — Лёха держал шланг, стараясь, чтобы его не вырвало из горловины при очередном крене. — Представь, что ты в спортзале. Полезно для здоровья.

— Я в спортзал не хожу! Я старый морской дедушка, мне положено пить ром и ничего не делать!

Бензин пах резко, руки скользили, насос жил своей жизнью, а море методично напоминало, что оно здесь главное.

Через двадцать минут Граббс охрип, взмок и, кажется, даже похудел. Бочка опустела наполовину. Лёха махнул рукой:

— Погоди, перекину шланг в другой бак, там ещё место есть.

— В другой⁈ — Граббс аж подпрыгнул. — Кокс, у нас что, два бака⁈

— Два, — спокойно ответил Лёха. — В верхнем крыле. Я думал, ты знаешь.

Граббс посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл его на шланг, потом снова на Лёху.

Отдохнувший мальчишка молча снова встал к насосу.

Когда закончили, они, Граббс выпрямился, посмотрел на бочку, потом на океан и философски сказал:

— Я начинаю понимать дезертиров.

— Вставай, ленивый дедушка, полетели, — Лёха уже запускал двигатель.

«Пегас» чихнул, кашлянул и завёлся. «Валрус» разбежался по волнам, тяжело оторвался от воды и полез вверх.

01 июля 1940 года. Ла-Корунья, Испания.

«Валрус» пробежался по воде залива, фыркнул и спокойно порулил к причалам.

— Ну что, — философски произнёс Граббс, разглядывая берег. — Ферроль налево, Ла-Корунья направо.

Лёха прищурился на город, потом покачал головой:

— Ферроль военный. Там нам начнут засовывать паяльники в наши худые задницы и задавать провокационные вопросы.

Он ткнул пальцем чуть южнее:

— Пойдём в Ла-Корунью. Чувствую, там люди более отзывчивые. К красивым купюрам уж точно, — добавил он тише.

На причале их встретили испанские чиновники — аккуратные, настороженные, с тем выражением лиц, с каким встречают чужую авиацию в разгар войны. Лёха спрыгнул на доски, широко улыбнулся и вдруг перешёл на испанский — слегка запнувшись, с небольшим акцентом, но уверенно, с напором, словно всю жизнь этим занимался. Через пару секунд язык вспомнился и полился с его разгульным андалусийским акцентом, приводя в удивление северян.

Испанцы переглянулись, потом старший улыбнулся и ответил, а второй уже откровенно развёл руками — мол, ну и что делать с таким приятным господином.

Граббс стоял чуть в стороне и успел заметить, как в процессе разговора несколько аккуратных купюр фунтов стерлингов ненавязчиво перекочевали из руки Лёхи в руки принимающей стороны.

После этого разговор сразу стал куда более дружественным и конструктивным.

— Кокс, — тихо спросил он, когда всё уже было решено, — а где ты так наблатыкался по-испански?

— Я умный и талантливый, — без тени сомнения ответил Лёха.

Их отбуксировали к небольшому танкеру. Заправка началась неторопливо, с испанской расслабленностью. Лёха стоял рядом, нюхал бензин, хмурился, задавал вопросы, часть которых понимали, часть — делали вид, что не знают, о чём идёт речь.

— Ладно. Будем считать, что это нормальный бензин.

Когда они закончили, «Валрус» снова вывели на воду. Двигатель заурчал, лодка разогналась, оторвалась от водной поверхности и, набирая высоту, легла на курс к Гибралтару.

Вечер 01 июня 1940 года, HMS Hood, вход в Гибралтарский пролив напротив Танжера.

«Худ» развернулся резко, с той самой уверенной наглостью большого корабля, которому море положено по самому факту его существования. За кормой легла тёмная полоса относительно спокойной воды.

— Вот туда и сядем, — сказал Лёха, как будто речь шла о скамейке в парке.

«Валрус» пробежался по гладкой дорожке, фыркнул и, поработав винтом, подполз к борту крейсера, над которым уже торчала стрела крана. Наверху, вдоль поручней, собралась свободная публика — моряки стояли, перегнувшись, как на представлении.

— Ну, — мрачно заметил Граббс, — сейчас начнётся свинячий цирк.

И цирк не заставил себя ждать.

Хиггинс, бледный, но решительный, выбрался на верхнее крыло. На нём, конечно, висел страховочный ремень, который внушал доверие примерно как обещание политика. Держаться ему было не за что — только ветер, брызги и собственное упрямство.

Сверху спустили тонкий трос. Он болтался перед носом мальчишки, пытавшегося его поймать, как издевательство.

— Лови! Обезьянка! — крикнули с корабля.

— Козлы мокрожопые! Ракушки от задницы отскребите, а потом советы давайте! — крикнул в ответ Хиггинс, понабравшийся воспитанности от Граббса, пытаясь не смотреть на винт, который всё ещё крутился где-то совсем рядом.

Он поймал крюк, с третьей попытки попал им в проушину и, ругаясь нехорошими словами сквозь зубы, дожал защёлку. Трос натянулся, «Валрус» дёрнулся — и мир окончательно перестал быть устойчивым.

— Есть! — донеслось сверху.

Кран дёрнул. «Валрус» оторвался от воды, покачнулся и завис в воздухе, с неприятной готовностью качнуться в любую сторону.

— Кокс, — произнёс Граббс, с любопытством наблюдая, как их несёт над палубой, — если мы сейчас влепимся куда-нибудь, то нас продадут в местное рабство, и мы зависнем до скончания веков на этом железном ящике.

— Работают профессионалы, — придал спокойствие своему голосу попаданец. — Они это умеют.

Честно, наш герой не помнил, когда утопили «Бисмарк», но то, что тот утопил здоровенный кусок британской стали, на который они сейчас торжественно прибывали, отпечаталось у него достаточно чётко.

Корабль тем временем, как водится, дал ход и начал крениться. Самолёт стал согласованно раскачиваться в ответ. Где-то внизу уже суетились матросы с талями.

— Лови! Лови его! — заорал кто-то.

— Живее, косорукие! — Граббс не мог пропустить такое развлечение и пытался руководить принимающей командой. «Валрусу» повезло, что матросы делали это не первый раз, и его никто не слушал.

Шесть талей вцепились в машину, натянулись крест-накрест, притянули её к тележке. Всё это происходило с зазором до окружающего самолёт железа, который на прищуренный Лёхин глаз выглядел как «ну вроде пролезет».

«Валрус» тяжело сел на катапульту, судорожно вздохнул и затих.

Сверху раздалось улюлюканье и аплодисменты.

— Видал, — выдохнул Лёха и спрыгнул вниз, — культура обслуживания.

— Угу, — ответил Граббс. — Ещё чуть-чуть — и нас бы тоже обслужили. Разобрав по частям.

«Валрус» рядом с «Худом» выглядел словно бомж на торжественном приёме у императора.

Грязный, в потёках масла, с потемневшим от брызг днищем, из которого ещё лениво стекала вода, он тихо скрипел, пойманный на катапульте. Лобовое стекло ему успели кое-как подлатать — трещина шла через него, как воспоминание о буйной молодости. Краска местами облезла до металла, заклёпки проступали, как старые шрамы.

И рядом — «Худ».

Чистый до неприличия, с вылизанными бортами, с блестящими поручнями, с палубой, на которой, казалось, можно было подавать чай. Огромный, спокойный, уверенный в себе корабль, который не сомневался ни в своём назначении, ни в том, что весь его мир устроен правильно.

— Мы тут как грязное пятно на скатерти, — пробормотал Граббс.

— Ничего, — ответил Лёха. — Зато заметно.

Граббс покосился на пакет, который Лёха держал под мышкой.

— И что там, как думаешь?

Лёха пожал плечами, как человек, которому уже всё равно.

— Думаю, приказ утопить французов.

Граббс даже подавился и замер.

— Да ладно. Они же союзники. Не может быть.

Лёха посмотрел на него с тем спокойствием, с каким сообщают неприятные, но очевидные вещи.

— Бывшие, мой друг. А бывшие — это уже не считается. Почти враги.

Лёху провели по трапу, дальше по коридорам, где всё было вычищено, выверено и поставлено на свои места, и, в конце концов, на мостик.

Там его ждали.

Адмирал Сомервилл стоял у карты — сухой, собранный, с лицом человека, которому приходится принимать не нравящиеся ему решения. Лёха доложил, достал пакет и протянул его.

Адъютант принял пакет, а сам адмирал, слегка скривившись, неприязненно окинул Лёхин вид очень красноречивым взглядом.

— Я тут вам немного натоптал, давайте тряпку, я быстренько всё протру, а то ботинки слегка в бензине перепачкались, — не удержался от высказывания наш герой, вгоняя адмирала ещё сильнее в шок.