700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 17 В первом ряду партера

Третье июля 1940 года. Небо морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Получив вежливое, но вполне ощутимое пожелание заняться, наконец, своим прямым делом, «Валрус» с тремя перцами внутри нехотя оторвался от воды и, не склонный к излишнему энтузиазму, минут десять медленно карабкался на пару километров вверх, развив свои честные сто пятьдесят. Затем он устроился несколько в стороне от происходящего, заняв место в первом ряду партера — со спокойным видом зрителя, пришедшего пораньше, чтобы не пропустить начало шоу.

Две тысячи метров над Средиземным морем, пять с половиной километров до африканского берега. Позиция почти образцовая: мне сверху видно всё, ты так и знай. И если кто-нибудь из участников решит покинуть сцену внепланово — плюхнувшись в воду, — они как раз окажутся поблизости, чтобы шустро подобрать неудачников.

— Ну что, штурман, куда рулить? — улыбнулся Лёха, слегка подтрунивая над всё ещё плюющимся после катапультного старта Граббсом. Рулить было особенно некуда. — Билеты куплены. Представление начинается.

— Не тревожь мои конечности, Кокс. Надеюсь, шоу пройдёт без нашего участия, — буркнул Граббс, устраиваясь с биноклем в передней кабине. — Ставлю гинею против соверена, что наши сейчас врежут лягушатникам!

— Граббс, ты когда в последний раз гинею-то в руках держал? Когда был пособником капитана Моргана? И у тебя соверена-то, поди, нет. Ты же вчера на «Худе» в карты проигрался⁈

— Это принцип, Кокс! Прин-цип! Это надо понимать образно — двадцать один шиллинг в моей гинее против твоих двадцати шиллингов в твоём золотом соверене.

— А можно я поставлю шестипенсовик на наших и тоже выиграю у командира? — мальчишка-стрелок прекрасно осваивал тонкости существования в авиации флота.

— А с чего вы решили, что командир такой лопух и будет болеть за французов?

— Это аморально, Кокс! Если ты не проиграешь, то на что мы будем питаться сегодня вечером⁈ — казалось, изо рта Граббса вынули уже надкусанный гамбургер и отняли пинту пива.

А внизу было красиво. Море лежало густо-синим полотном, по которому британские корабли разрезали ровные, почти чертёжные линии кильватерных следов. «Худ» шёл первым, затем пара более старых линкоров, а следом — крейсера поменьше. Эсминцы охраняли процессию спереди и сзади. У берега тянулись жёлто-коричневые скалы, белели домики Мерс-эль-Кебира, а в бухте, как на плохо организованном параде, теснились французские корабли.

Четыре здоровенных французских линкора стояли кормой к молу, перекрывая друг другу директрисы стрельбы и одновременно образуя для британцев цель такой удобной формы, что было бы грешно её не испортить. Перелёты англичан, как водится, аккуратно добавляли неприятностей тем, кто стоял чуть дальше.

— Стоят, как на выставке, — заметил Граббс, не отрываясь от бинокля. — Только табличек не хватает.

— Вон и экскурсоводы катят, сейчас пропишут и подпишут, — высказался Лёха с грустью, наблюдая развитие конфликта.

Без пяти пять вечера спокойствию пришёл конец. Лёха заметил вспышки на британских кораблях. С двух километров они выглядели как короткие яркие искры — будто кто-то лениво чиркал гигантской спичкой.

«Внизу люди занялись серьёзным разговором», — подумал Лёха, чувствуя, как вибрация проходит сквозь металл, педали и спинку кресла.

Граббс мгновенно ожил, высунулся из переднего люка и вцепился в бинокль, как в последний шанс не пропустить самое интересное.

Вода в бухте вскипела. Снаряды главного калибра, сами по себе невидимые, поднимали столбы воды высотой с десятиэтажный дом. Со стороны это выглядело так, будто вокруг французских кораблей внезапно вырос странный белый лес — и тут же начал осыпаться обратно в море. Французы не остались в долгу: их башни ожили, вспышки ответных залпов отражались от воды жёлтыми бликами, словно кто-то решил подсветить происходящее для удобства летающих зрителей.

Через три минуты бухта превратилась в кипящий котёл. Дым от орудийных выстрелов смешивался с дымом первых пожаров, и представление, которое начиналось как аккуратно поставленная сцена, быстро переходило в ту фазу, где кто попал, тот и прав.

И вдруг — ровно в тот момент, когда «Валрус» только устроился в небе, выбрав себе удобный ракурс и, казалось, окончательно приготовился смотреть представление с наилучших мест, — старый линкор «Бретань», стоявший ближе всех к выходу из гавани, взорвался.

Без предупреждения, без паузы, без всякой театральной подготовки.

Взрыв оказался такой силы, что Лёха машинально дёрнул штурвал, словно осколки могли достать их и здесь, на высоте двух километров. Чёрно-оранжевое облако вырвалось из середины корабля и, не теряя времени, рвануло вверх — быстро и с глухой, неудержимой силой.

— Ни хрена себе у лягушатников салют! — Граббс чуть не выронил бинокль за борт. — Кокс, а когда у них праздник?

— 14 июля, день взятия Бастилии, ровно через десять дней.

Граббс проводил взглядом поднимающийся столб дыма, хмыкнул и заметил:

— Метров триста, не меньше. Кокс, ты штурвал не дёргай, не смеши мои ботинки. До нас это добро не доплюнет. Вот это наши отметились подарочками.

Над линкором стоял столб пламени и дыма, а кормовая часть горела так, будто кто-то решил проверить, сколько именно огня может уместиться в одном французском корабле.

У выхода из бухты один из эсминцев получил попадание тяжёлым снарядом — корму у него вырвало одним ударом — вместе с людьми и всем, что там было.

— Командир, вон тому, у входа в бухту, корму оторвало напрочь! — мальчишка не удержался и вставил своё слово.

— Хиггинс, помолчи, дай человеку спокойно утонуть, — Граббс не питал особо нежных чувств к противнику.

А потом, сквозь дым и всплески, они увидели движение.

«Страсбург» со своими нелепыми четырёхорудийными башнями на носу дал ход, словно решил, что на этом празднике смерти ему больше делать нечего. Линкор уже проходил створ выхода из бухты, за кормой у него кипела вода, и в этом движении было что-то упрямое, почти личное — как будто он не просто уходил, а принципиально не соглашался оставаться.

Минутой позже на том месте, где он только что стоял, вырос частокол всплесков.

Из трубы «Страсбурга» валил густой, почти неприлично чёрный дым.

— Красиво идёт, гад, — сказал Граббс в пространство. — Чем они там таким топят… даже в аду позавидовали бы такому зрелищу.

Лёха кивнул, не отрываясь от происходящего, жалея, что не взял с собой фотоаппарат.

Минут через двадцать пять от начала стрельба начала стихать. Не потому, что стороны внезапно пришли к согласию, а потому, что стрелять стало почти не по кому. «Бретань» горела с таким усердием, что её дым, казалось, решил достать до стратосферы. «Дюнкерк» получил три или четыре тяжёлых снаряда и встал на якоре у противоположного берега, уже не в состоянии выйти в море, пытаясь справиться с повреждениями.

«Провансу» — линкору ещё с Первой мировой — тоже досталось по-крупному. Корабль горел, тяжело осел кормой и выбросился на берег.

Только «Страсбург» уходил в море, в сторону Франции — быстро, решительно и, судя по всему, с явным намерением не возвращаться. Британские корабли уже разворачивались ему наперерез.

Лёха аккуратно положил машину на курс в сторону беглеца, прочь от африканского берега.

Похоже, представление переходило во второй, драматический акт.

Третье июля 1940 года. Небо над морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

С далёкого, казавшегося почти игрушечным с высоты «Арк Ройала», поднялась шестёрка «Суордфишей» — медлительные, престарелые бипланы, крайне настойчивые в доставке неприятностей врагу. Сверху их прикрывала тройка «Скьюа», изображая из себя истребительную авиацию.

— Ну всё, — Граббс уставился биноклем в сторону «Арк Ройала». — Британская бабушка выпустила своих голубей. Сейчас будут учить удирающих французов, бомбометание по старинке — низко и больно.

Началось, правда, не совсем так, как ожидалось. В этот момент из-за берега вынырнули французские «Кертиссы». Пятёрка истребителей врубилась на скорости прямо в строй британских бипланов, сходу открыв огонь.

— Опа, — Лёха аж привстал в кресле. — А вот и комитет по встрече нарисовался.

«Кертиссы» проскочили бипланы и тут же закрутили карусель с тройкой «Скьюа», шедшей прикрытием «Суордфишей». Один «Скьюа» срезали почти сразу. Самолёт, дымя, перевернулся и почти вертикально влепился в воду.

— Спасать там некого, — с раздражением высказался Лёха.

Кертиссы проскочили вперёд и полезли вверх, исчезнув из поля зрения. Пару минут «Валрус» висел в синей вышине неба в гордом одиночестве.

— Сзади, заходит от солнца! — вдруг заорал Хиггинс, и буквально сразу вслед за этим загрохотал его пулемёт.

Лёха поймал атакующего в зеркале, коротко выругался и, не дожидаясь, пока тот объяснит свои отвратительные намерения подробнее, резко убрал газ, дал ногу и свалил «Валрус» влево.

Самолёт, от рождения не рассчитанный на такие упражнения, обиженно заскрипел расчалками, на мгновение задумался, стоит ли вообще продолжать этот полёт. Но всё-таки поверил командиру и резко перевалился в вираж, почти остановившись в воздухе.

«Кертисс» проскочил мимо, почти зацепив их крылом. На зелёном фюзеляже мелькнула знакомая голова индейца. Та самая, с которой Лёха ещё не так давно летал сам.

— Вот и встретились два одиночества, — зло сплюнул Лёха, помянув нехорошими словами всех политиков мира. — Вот это выверты, только что били немцев вместе, а теперь давим друг друга.

Граббс, в отличие от Хиггинса, не прозевал момент, и «Кертисс» получил вслед длинную, аккуратную и точную очередь.

— У меня ещё ни один не проскочил, — удовлетворённо прохрипел его голос в шлемофоне.

Лёха дал полный газ, сумел подхватить машину и вывел её в горизонтальный полёт. Французский же истребитель, потеряв всякое желание спорить, начал тянуть вниз, к воде. Из кабины вылетела чёрная точка, через секунду над морем раскрылся парашют.

— Ну вот, — бросил в рацию Лёха. — Наш клиент. Граббс, стрелок, готовьтесь. Идём подбирать француза.

— А смысл? — Граббс высказался в своих лучших традициях. — Подумаешь, одним лягушатником больше, одним меньше…

— Смысл в том, — спокойно ответил Лёха, разворачивая машину, — что нам ещё с ними вместе против фашистов воевать.

Купол коснулся воды, перевернулся и с коротким всплеском лёг на поверхность.

«Валрус» сделал круг, мягко плюхнулся на воду и, разбрызгивая волну, с самым деловым видом неторопливо порулил к плавающему парашюту.

Третье июля 1940 года. Море в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Француз барахтался в воде, запутавшись в стропах, и, судя по энергичным движениям, пребывал в том состоянии духа, когда человек одновременно рад, что жив, и зол на весь мир.

— Давай, Хиггинс, цепляй его, — скомандовал Лёха, удерживая машину носом к волне.

Хиггинс ловко подцепил парашют багром и подтянул француза к борту. Граббс перегнулся через край, ухватил лётчика за ремень и одним мощным движением, в котором чувствовалась многолетняя практика вытаскивания пьяных сослуживцев из портовых кабаков, втянул его внутрь.

Француз рухнул на пол кабины, отплёвываясь от воды, и первым делом сорвал с головы шлемофон.

— Дерьмо! — выдохнул он, поднимая голову.

Лёха обернулся и замер. С мокрых волос француза стекала вода, на лице застыло выражение крайнего изумления, смешанного с гневом, а глаза были до боли знакомыми.

— Роже? — Лёха даже присвистнул. — Ну и дела…

Роже, бывший ведомый Лёхи, сейчас сидел на полу британского гидросамолёта и смотрел на своего бывшего командира так, будто тот собственноручно поджёг Париж.

— Кокс! Ты! — выдохнул Роже, наконец обретя дар речи. — Вы… вы напали на нас! Мы же вместе воевали! А теперь вы топите наш флот!

Граббс и Хиггинс переглянулись и деликатно отвернулись к своим приборам, сделав вид, что внезапно увлеклись изучением горизонта.

Лёха вздохнул, повернулся к Роже и спокойно, даже с какой-то усталой добротой, сказал:

— Слушай, Роже. Ты меня знаешь. Оправдываться я не умею. Не в моём характере. Ты речь де Голля слышал?

Роже нахмурился, но промолчал.

— Вот ты и думай, — продолжил Лёха. — Что дальше делать? Снять штанишки, нагнуться и отдать вашу прекрасную Францию немцам? Или сидеть и ждать, пока они окончательно решат, что делать с вашими винами и сырами? Или сражаться за Свободную Францию?

Роже открыл рот, чтобы возразить, но Лёха поднял руку.

— То, что ты сейчас видишь, — это трагедия, устроенная тупыми политиками. Если тебе бритиши после сегодняшнего поперёк горла — я тебя понимаю. Тут каждый решает сам. Но знаешь что? Через год-два и Союз, и Штаты вступят в войну с Германией. Без вариантов.

— Русские же за немцев? — вдруг спросил Роже.

Лёха усмехнулся той особой усмешкой, которая появляется у людей, знающих что-то, чего не знают другие.

— Поверь, Роже. Русские будут воевать. И ещё как. — Он помолчал, давая словам улечься. — Там будут ваши лётчики. Можно там летать. Если, конечно, хочешь летать, а не плавать вверх ногами.

Роже сидел на полу, вода стекала с его кожаной куртки, образуя на металлическом полу небольшую лужу. Он смотрел на Лёху, и в его взгляде смешивались злость, обида, недоверие и — где-то глубоко — искра узнавания того самого командира, за которым он когда-то шёл в бой.

Граббс хозяйственно затолкал мокрый парашют под банку и деликатно кашлянул:

— Я, конечно, извиняюсь, что вмешиваюсь в вашу глубоко личную драму… Но, может, обсудим это в менее мокром месте? А то вон нездоровая суета поднимается.

Лёха фыркнул, протянул руку Роже и помог ему подняться.

— Давай, приятель. Располагайся. Полёт до берега бесплатный, кормёжка не гарантирована, но ромом сейчас штурман с тобой поделится.

— Это с какой стати! — Граббс аж подавился; всё происходящее измельчало и отошло на задний план по сравнению с таким наглым ограблением.

Роже посмотрел на протянутую руку, помедлил мгновение и вдруг усмехнулся:

— Кокс… Ты всегда умел появляться в самый неожиданный момент.

Через пять минут гидросамолёт притормозил на мелководье у пустынного алжирского берега, и один, и так мокрый, лётчик перевалился через борт и плюхнулся в воду.

— Хиггинс, — Граббс кричал на ухо вытащенному из своего гнезда мальчишке, — ты французского лётчика не видел!

— Так он уже утонул! — в честных глазах уроженца Уэльса плескалось незамутнённое изумление. — Только парашют и смогли подобрать!

— Моя школа! — довольно крякнул Граббс. — Ром только хлещет, гад, почище нашего двигателя!

Не прошло и получаса, как «Валрус» снова занял своё место в ложе этого абсурдного театра.

Вечер третьго июля 1940 года. Небо над морем в районе базы французского флота Мерс-эль-Кебир, Алжир.

Лёха всегда считал, что на «Суордфишах», за их неприхотливость и универсальность прозванных «авоськами», летают люди особого склада — герои и самоубийцы одновременно, с железными яйцами, отсутствием нервов и пренебрежением к собственной шкуре.

Шестёрка «авосек» выстроилась в аккуратный пеленг и, не теряя времени на сомнения, пошла на удирающий «Страсбург», вокруг которого выстроилась плотная свора эсминцев.

Сто тринадцать килограммов бомбы против брони линкора — занятие, мягко говоря, неубедительное. Примерно как пытаться объяснить танку свои намерения при помощи рогатки. Если, конечно, не попасть прямо в глаз начальству — а прикокнуть всё командование на мостике — это уже из области надежд, а не расчёта.

Но британских лётчиков подобные мелочи, как обычно, не смущали.

Они зашли от солнца, спокойно, как на учениях, затем синхронно свалились в пикирование градусов под пятьдесят и сбросили свой смертоностный груз — аккуратно, почти красиво, как будто это было не бомбометание, а показательное выступление.

Внизу их выступление оценили и отработали на славу, встретив бурными апплодисментами.

Зенитки «Страсбурга» и его сопровождения заговорили разом, густо, зло и без малейшего уважения к чужому энтузиазму. Небо вокруг «авосек» вдруг наполнилось чёрными разрывами и трассами, и две машины почти сразу получили такие повреждения, что вопрос их возвращения на авианосец снялся сам собой.

Они ещё какое-то время тянули вперёд, упрямо, будто не желая признавать очевидного, а потом одна за другой плюхнулись в море, оставив за собой короткие, быстро тающие следы.

— Граббс, смотри внимательно, — крикнул Лёха, уже заваливая машину вниз. — Похоже, у нас снова есть работа. Сейчас будем героев из воды вытаскивать.

«Валрус» послушно клюнул носом и, скрипя расчалками, понёсся вниз — тяжело, неуклюже, но с тем же упрямством, которое сегодня, похоже, было общим для всех участников этого странного представления.