700 дней капитана Хренова. Часть 3. Хеллоу, Альбион!

Глава 5 Месье знает толк в извращениях!

08 июня 1940 года. Вокзал в городе Кентербери, графство Кент, Англия.

В итоге Лёхе пришлось спать на вокзале. Пока он бегал в кассу и пытался купить новый билет, поезд дал свисток и ушёл. Будить одну и так сильно уставшую девушку ему не хотелось, и пришлось коротать ночь на жёстких английских скамейках до первого утреннего поезда. Паровоз на Лондон уходил рано, ещё серым, чуть влажным утром. Он стоял на платформе — тяжёлый, чёрный, тихо пыхтел паром и выглядел так, будто перевёз половину Британской империи и не возражал перевезти ещё и одного попаданца.

Первый класс стоил примерно в три раза дороже, а третий вполне себе даже улыбнулся заглянувшему в купе нашему товарищу.

Не жадного, но в целом экономного Кокса тут всё-таки слегка задавила жаба, и он взял третий класс. Честно говоря, он об этом ни разу не пожалел — поезд оказался вполне комфортным.

При вопросе про второй класс кассир пожал плечами и произнёс:

— Вы в Британии, сэр. У нас только первый или третий. Второго просто нет.

Лёха устроился у окна третьего класса и некоторое время просто смотрел, как платформа медленно отползает назад. Кентербери исчезал за дымом и утренним туманом, а впереди был Лондон, где, как известно, решаются все важные дела — и половина совершенно ненужных.

По дороге он составил небольшой список добрых дел для одного отдельно взятого Кокса. Список получился короткий и, как выяснилось позже, вполне результативный.

08 июня 1940 года. Центр Лондона, Англия.

Первым делом он открыл банковский счёт. Банк оказался удивительно спокойным местом, где война существовала только в газетах. Британская бюрократия показала своё лучшее лицо, и помимо австралийского паспорта перед менеджером легли удостоверение личности офицера и национальная регистрационная карточка. Наконец банковский клерк решил, что Королевские ВВС — достаточная финансовая рекомендация.

Затем он метнулся в Центральный телеграф и Почтамт, благо они находились в одном здании.

Получив несколько писем, он обошёл здание и занялся более забавными вещами. Телеграмму он сочинил быстро, потом перечитал, хмыкнул и вдруг расхохотался так, что дежурная дама за стойкой посмотрела на него с осторожным профессиональным интересом.

Наконец он протянул бланк.

Текст был короткий. Получивший в Сиднее это послание следующим утром мистер Кольтман долго чесал лысину, удивлялся и периодически говорил нехорошие слова.

«Папа Кольтман. Торчу шляпу Черчиллю. Высылайте срочно две лучшие австралийские шляпы. Котелок для премьер-министра Британии. Вторую нашу настоящую. И переведи мои дивиденды. Кокс».

Прежде чем отправить, он ещё раз посмотрел на бумагу и снова тихо засмеялся.

Посылка из Австралии в Британию в военное время идёт долго — примерно месяц, иногда больше. Корабли не спешили, конвои шли осторожно, а океан, оказалось, был полон людей, которые явно не любили британскую почту.

Но через шесть недель в Лондоне, в здании на Даунинг-стрит, обычным рабочим утром секретарь осторожно постучал в дверь кабинета.

— Премьер-министр, вам посылка со шляпами из Австралии.

Черчилль поднял бровь и усмехнулся.

— Это уже звучит интригующе.

Первым извлекли аккуратный чёрный котелок — отличной работы, плотный фетр, строгая форма. Внутри была крошечная вышивка с маленьким кенгуру и австралийским флагом. Шляпа была из Сиднея, Akubra — от одного из лучших австралийских шляпников.

— Хм, — сказал Черчилль, примеряя котелок, посмотрел на своё отражение в оконном стекле. — Австралия знает толк даже в таких серьёзных вопросах.

В коробке лежала записка.

«Прошу принять эту шляпу взамен утраченной по вине моего молодого родственника Алекса Кокса, жениха моей племянницы Лили Кольтман. Надеемся, она послужит Вам лучше предыдущей».

— Очень ответственные люди, эти австралийцы. Вы навели справки, кто этот Кольтман?

— Один из крупнейших поставщиков консервов для нашей армии. Их кроличья тушёнка приходит тоннами в Плимут. Есть упоминания, что он сейчас серьёзно вложился в авиацию.

— Весьма предприимчивый молодой человек… И из такой приличной семьи.

Затем из коробки достали вторую шляпу.

Она была широкой, песочной, с загнутыми полями и украшена кожаной лентой, в которую были аккуратно вставлены несколько зубов крокодила.

Черчилль некоторое время рассматривал её.

— Любопытно… — сказал он. — Боюсь, правда, Палата общин ещё не готова к столь решительным головным уборам.

Секретарь кашлянул.

— Полагаю, это австралийская национальная традиция.

Черчилль снова посмотрел на зубы.

— Великолепно. Если немцы высадятся, я их загрызу.

Черчилль не любил зеркал. Он надел шляпу, закурил сигару, и снова посмотрел в оконное стекло и довольно произнёс:

— В этом есть что-то имперское.

Тем временем в Лондоне, завершив безобразия на Центральном телеграфе, Лёха занимался более интересными делами.

08 июня 1940 года. Центр Лондона, Англия.

Запустив очередную цепочку сособытий, Леха занялся более интересными делами.

Он прикупил себе мотоцикл.

Вообще-то он этого не планировал. Но бывают продавцы, а бывают настоящие гении торговли — люди, которые при желании способны продать песок бедуинам в Сахаре. Именно с таким Лёха и познакомился, пробегая мимо мотомагазина на одной из лондонских улиц.

Сначала ему показали великолепный Triumph Speed Twin Т5. Машина выглядела серьёзно, блестела лаком и хромом и производила впечатление техники, которой можно было гордиться.

— Быстрее всех автомобилей на дороге, сэр, — сообщил продавец с таким видом, словно лично принимал участие в её создании. — Девяносто миль в час! (150 км/ч)

Чтобы окончательно убедить клиента, он тут же предложил короткую ознакомительную поездку. Сам уселся за руль, Лёха — на маленькое пассажирскую банкеточку сзади.

Мотоцикл рванул с места бодро и уверенно.

Через несколько кварталов Лёха начал подозревать, что в конструкции британских мотоциклов человеческий позвоночник и булки рассматриваются как важный элемент подвески. Через пять кварталов, щёлкая зубами, он решил, что это не шутка.

Амортизация заднего колеса не предусматривалась. Вообще. Колесо радостно крепилось к раме просто напрямую, как у велосипеда, и каждая лондонская неровность передавалась наверх с исключительной честностью.

К концу круга по улицам Лондона Лёха отбил себе зад, прикусил язык и твёрдо убедился, что пережил весьма серьёзное испытание.

Остановившись у магазина, он слез с мотоцикла, некоторое время осторожно проверял, способен ли снова ходить, и сердечно поблагодарил продавца за то, что остался жив.

Продавец мгновенно уловил изменение настроения клиента и засуетился. Оценив его форму и неправильно интерпретировав лёгкий акцент, он, улыбаясь во все тридцать два зуба, произнёс:

— О! Месье знает толк в извращениях! Возможно, сэр предпочёл бы что-нибудь… побыстрее и помягче.

Он быстро повёл Лёху через магазин во внутренний двор и дальше на склад.

Там, под лампами, стоял другой мотоцикл.

Ярко синий, с белой полосой на баке, Triumph Tiger 100. Низкий, аккуратный, с длинным баком и пружинной задней подвеской. Машина выглядела быстрее, легче и заметно современнее.

— Совсем другое дело, сэр, — сказал продавец почти шёпотом. — Новая модель. Сделали всего пятьсот экземпляров, нам достался по о-о-очень большому случаю. Смотрите, широкое пружинное седло, спортивный вариант, новый двигатель на 500 кубов. Зверь! Он, конечно, уже под резервом, но… Сами понимаете.

Девяносто пять фунтов в купюрах по пятёрке оказались исключительно убедительным аргументом, а продавец добавил, что человек, умеющий управлять истребителем, как-нибудь справится и с «Триумфом».

Он на секунду исчез за прилавком и вернулся, держа в руках нечто, больше всего напоминавшее якорную цепь средних размеров.

— А это, сэр, подарок от магазина.

Цепь с глухим звоном легла на стойку. За ней последовал здоровенный амбарный замок размером примерно с небольшой кулак.

— Видите ли, сэр, — доверительно сказал продавец, — мотоциклы — вещь замечательная. Но некоторые граждане настолько восхищаются ими, что иногда уезжают на них без разрешения владельца.

Он поднял цепь двумя руками, и та зазвенела с таким серьёзным видом, словно предназначалась для содержания особо опасных преступников. Затем протянул ключ.

Ключ оказался неожиданно маленьким и изящным.

08 июня 1940 года. Контора частного банкира Серхио Гонсалеса, Лондонское Сити.

Бывший испанский банкир Серхио Гонсалес вышел из своего дома в Лондоне и неторопливо двинулся к офису. В последние месяцы он снова заметно округлился, а врачи, люди жестокие и бескомпромиссные, единодушно советовали ему больше ходить пешком.

Лондон в то утро выглядел вполне прилично для города, который уже девятый месяц находился в состоянии войны. Автобусы ехали, такси сигналили, джентльмены читали газеты, а над всем этим висел лёгкий запах угля, бензина и неизбежной английской сырости.

Контора Гонсалеса располагалась на втором этаже старого кирпичного дома в Сити, в двух минутах ходьбы от Банка Англии. Помещение было большое по английским меркам и вполне респектабельное. Передняя комната с двумя столами секретарш, большая переговорная и кабинет самого Серхио, где стоял массивный стол, кожаное кресло и шкаф с бумагами, которые выглядели чрезвычайно важными, даже если ими не интересовался никто на свете.

Поднявшись по лестнице, Серхио открыл дверь и сразу понял, что в его финансовой империи произошло нечто чрезвычайное.

Секретарша, мисс Прайс, смотрела на него огромными глазами человека, который только что пережил небольшую личную катастрофу.

— Там у вас! — прошептала она трагическим голосом. — Я ничего не смогла сделать! А полицию вызывать вы запретили.

— Кто там? — осторожно спросил Серхио.

— Господин военный. Он сказал, что вы… обрадуетесь встрече.

Серхио вздохнул. В его жизни было не так много военных, появление которых могло вызвать радость, и почти все они были связаны с неприятностями.

Он решительно распахнул дверь кабинета.

И замер на пороге.

Развалившись в его кресле, закинув ногу на ногу и рассматривая потолок с выражением лёгкого скучающего любопытства, сидел человек в песочном французском лётном комбинезоне, немного выгоревшем на солнце.

Алекс присутствовал в кабинете. Собственной персоной.

Причём, судя по виду, чувствовал он себя здесь так же естественно, как будто этот кабинет принадлежал ему по праву наследства.

Алекс повернул голову, увидел Серхио и широко улыбнулся.

— О, Серхио! — сказал он радостно. — Я как раз думал, где у вас тут хранятся хорошие сигары.

Серхио внимательно и с некоторым профессиональным скепсисом осмотрел своего старшего партнёра. Тот, не моргнув глазом, щеголял в форме союзной Франции, словно это была самая естественная вещь на свете.

Серхио медленно провёл взглядом от сапог до воротника, задержался на нашивках, затем вздохнул и окончательно утвердился в мысли, которая уже начинала казаться ему совершенно очевидной.

Нет, нормальные люди так себя не ведут.

Этот человек, без всякого сомнения, работал в британской разведке.

Это дело Лёха в список добрых поступков вносить не стал.

Ну подумаешь — зашёл на почту, получил несколько писем, разыскал одного испанского банкира и тихо решил целый набор вопросов, которые обычно решают люди с галстуками и серьёзными лицами.

09 июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.

Иногда полезно иметь мотоцикл.

Лёха выехал из Лондона рано, когда город ещё только начинал ворчливо просыпаться. Серое утро тянулось вдоль Темзы, трамваи гремели на перекрёстках, а редкие автобусы, будто ленивые красные жуки, ползли по влажному асфальту.

Мотоцикл урчал под ним ровно и уверенно. Это был хороший английский аппарат — лёгкий, быстрый и по-своему элегантный. Для двухцилиндрового мотоцикла он казался удивительно живым и послушным, и именно поэтому такие машины любили гонщики, офицеры и все люди, которым было приятно, когда техника откликается на движение руки без лишних раздумий.

Длинный бак с плавной белой полосой, густая тёмно-синяя краска, широкие крылья, пружинное седло, которое при каждой кочке мягко пружинило, будто вздыхало.

Стоило чуть повернуть ручку газа — и мотоцикл легко и охотно шёл вперёд. Разгон был ровный, без рывков, и чувствовалось, что двигатель делает свою работу спокойно и уверенно, как хорошо настроенный механизм, которому не нужно ничего доказывать.

За Лондоном дороги быстро сменились. Исчезали дома, пропали кирпичные стены, и начиналась настоящая английская дорога — узкая, извилистая, с высокими живыми изгородями по обеим сторонам. Иногда дорога вдруг ныряла между деревьями, и тогда зелёные ветки почти смыкались над головой. Иногда выходила на открытое поле, где ветер свободно гулял над травой.

Местами дорога становилась шероховатой, старой и перекрытой заплатами. Попадались грузовики, армейские машины, редкие автобусы. Иногда приходилось сбрасывать скорость и терпеливо ползти за каким-нибудь фургоном, который шёл тридцать километров в час и считал это вполне достаточным для мироздания.

(Автор должен сделать отступление. Конечно, в Британии всё было в милях, футах, ярдах и дюймах. Но чтобы не вгонять современного читателя в ступор и недоумение, он переводит автоматически всё в нормальные человеческие единицы.)

Но стоило дороге освободиться, как Лёха снова добавлял газ. Мотоцикл отвечал ровным глухим рыком и послушно уходил вперёд.

Заправка в 1940 году была простой. У дороги стояли небольшие гаражи с бензиновыми колонками. Бензин сначала накачивали ручкой в стеклянный цилиндр, а потом он стекал в бак.

После Рединга Лёха остановился у такой станции. Старик в комбинезоне молча заправил мотоцикл, закрутил крышку и сказал:

— Отличная машина.

Лёха кивнул.

На равнине Солсбери слева от дороги вдруг показались огромные камни. Лёха сначала решил, что это какой-то очень странный английский склад стройматериалов, который по непонятной причине забыли разобрать.

Подъехав ближе, он понял, что это Стоунхендж.

Камни стояли посреди травы совершенно спокойно, как будто их сюда поставили вчера и просто забыли увезти. Никаких заборов вокруг не было, и дорога проходила почти рядом.

Лёха посмотрел на эту конструкцию, покачал головой и пробормотал:

— Вот ведь… времени у людей было много.

После чего добавил газу и рванул дальше.

К Апавону Лёха подъехал уже под вечер. За невысокой изгородью тянулось поле аэродрома — длинные травяные полосы, несколько ангаров, казармы и низкое кирпичное здание штаба. Над полем лениво кружили учебные самолёты.

У ворот дежурный капрал сначала посмотрел на мотоцикл, потом на пилота и окончательно растерялся.

Перед ним сидел на дорогущем и новейшем аппарате человек во французском лётном комбинезоне, с французскими нашивками, и протягивал бумаги на зачисление в школу.

Через несколько минут в комнате дежурного Лёху уже рассматривали трое офицеров.

Один из них осторожно показал на нашивки.

— Простите… а какое это звание обозначает?

— Лейтенант, — спокойно ответил Лёха.

Офицеры переглянулись.

— Понятно… Ну а у нас вы пока будете Pilot Officer на испытательном сроке. Примерно то же самое.

Центральная школа лётного состава в Апавоне была местом, где из людей с неким налётом делали британских военных пилотов. Здесь сначала смотрели, умеет ли человек вообще летать, потом заставляли летать строем, отрабатывать атаки, посадки, навигацию и прочие полезные вещи, после чего приучали к строевой дисциплине и к такому количеству инструкций и правил, без которых британская авиация, как выяснялось, существовать решительно отказывалась.

Аэродром Апавон выглядел как настоящая школа. Над полем лениво кружили учебные бипланы «Тайгер Мот», иногда над полосой быстро проходил более серьёзный «Майлз Мастер».

Но у дальнего ангара Лёха увидел и другие машины. Была видна пара «Харрикейнов» и один «Спитфайр».

После бипланов курсанты пересаживались на «Харрикейны» и «Спитфайры» — осваивали высший пилотаж, отрабатывали боевые приёмы, летали строем на машинах, на которых предстояло воевать.

— Бл***ть, куда я попал! Точно определил тот продацец — Месье знает толк в извращениях! — в полном расстройстве от предстоящего произнёс Кокс.