Гадина

Глава 7

Мало кто знает, что… Обычно с этих слов в моем прошлом будущем начиналась самая тупая реклама или заголовки постов недалеких блогеров, но иногда за ними действительно следовали вещи малоизвестные, просто нафиг никому неинтересные. Однако иногда кое-что малоизвестное знать все же следовало, и я как раз в такую ситуацию и попала: детишкам-то предстояло выступать в Большом зале Кремлевского Дворца Съездов, а он имел свои непередаваемые особенности. Этот зал вообще был шедевром акустики: даже если бы все стены в нем, а так же пол с потолком обили бы пробковыми пирамидками, он вряд ли стал бы более «глухим». Но я думаю, что советские архитекторы его специально таким сделали, и причин тому было несколько. А первой было то, что зал получился очень большой, и звук со сцены до последнего ряда доносился бы больше трети секунды — а человек так устроен, что он рассинхрон видео с аудио и в четверть секунды замечает, а многим людям и ста пятидесяти миллисекунд достаточно, чтобы чувствовать физический дискомфорт.

Но нет таких крепостей, которые бы не смогли — и советские уже электрики очень даже смогли. Не знаю, как там было в веке двадцать первом (я в КДС еще при советской власти попала, на новогоднюю ёлку), а сейчас решение было выбрано просто гениальное: в ручке каждого кресла стоял маленький динамик, который очень тихо транслировал звуки со сцены. Очень-очень тихо, чтобы услышать, что звук доносится из ручки, нужно было бы к динамику ухо приложить, заткнув другое пуховой подушкой — но в КДС с подушками не пускали, а динамиков в зале было шесть с чем-то тысяч, так что звук в зале шел не со сцены, а «с пола», снизу вверх равномерно по всему залу — и люди никакого рассинхрона не замечали за отсутствием оного. А так как зал на самом деле был абсолютно глухим, то звук со сцены до них не доносился и никакой реверберации в зале не возникало, так что акустика для такого огромного зала получилась воистину идеальная, но принципиально «монофоническая».

Однако было одно место в зале, где динамиков даже не предполагалось: это «временные» ряды кресел в партере непосредственно возле сцены, куда рассаживали самых важных гостей — и вот они слышали именно то, что звучало на сцене. И — в отличие от остальных зрителей — для них и вся стереофония исполнения была доступна, а если правильно расставить мониторы, то «важные персоны» могли и слова песен, исполняемых хором, разобрать — в отличие от зала, куда звук шел «усредненный», с парочки стоящих на сцене микрофонов не лучшего качества. А у меня-то задача была «понравиться Леониду Ильичу», который, по словам товарища Месяцева, сам решил посмотреть на то, как детишки выступают, и я мониторы все «правильно расставила». Ну а раз он решил сам посмотреть, то и посмотрит, и послушает, в полном, так сказать, объеме…

Свой пульт я поставила так, чтобы мне было видно через специальную дырочку в кулисе зал, и поставила на стоящий рядом электрофон порядком запиленную пластинку. Ее я специально в какой-то «студии звукозаписи» для этого концерта сделала, на ней было записано «три минуты тишины», а затем я ее еще пару десятков раз на старом патефоне прокрутила — так что нужный фоновый звук получился просто замечательным. А когда Светлана Алексеевна объявила «последний номер», я с любопытством стала смотреть на Леонида Ильича. И когда рабочие сцены выкатили в центр пианино (вот когда мне все же пригодилось школьный инструмент с его «корявым» звуком), он заулыбался, а когда на сцены вышла первоклассница, севшая за инструмент и первоклассник с гармошкой, он вообще в улыбке расплылся. Я запустила пластинку, дала сигнал детишкам — а Леонид Ильич так с широкой улыбкой на устах и сидел, пока детишки играли минутное вступление, разве что несколько недоумевая от «качества звука». Но я же не просто так на микрофоны в пианино и на гармошке фильтры поставила на четыре килогерца, и звук, как и положено, был «качеством, не уступающим старому патефону».

А когда вступил оркестр, улыбка у Брежнева исчезла — но он тут просто с некоторым удивлением музыку стал именно внимательно слушать, ну а когда старшие мальчишки запели, я поняла суть фразы «весь превратился во внимание». Ну да, мало кто знает, что… то есть очень мало кто знает именно оригинальный текст Советского марша, и даже мне со своей, чучелком данной уникальной памятью, потребовалось некоторое время, чтобы его вспомнить. Но я вспомнила — и сумела «поразить дорогого Леонида Ильича в самое сердце»: когда он услышал, что поют детишки, на лице его отразилась крайняя степень недоумения, ведь слова-то, по большому счету, вообще казались бессмысленными и вдобавок с трудом их получалось «уложить в музыку»:

Наш Советский Союз покоряет весь мир

Как огромный медведь на Востоке.

Овцы бродят бесцельно, без всяких забот

Но на охоте Советский медведь наш.

Но детишки «слова в музыку уложили», и тут вступили девочки:

Наше братство — хорошая жизнь,

Наша щедрость ни с чем не сравнится.

Все кто с нами — сильны, все кто против, держись

Чтоб нам всем не пришлось потрудится.

Недоумение с его лица спало, причем, скорее оттого, что на сцену, маршируя и яростно топая сапогами, вышли девочки-первоклашки в «солдатской форме», которые, повернувшись к залу, с самыми зверскими физиономиями стали петь следующую часть «гениального марша»:

Все народы, не стоит того,

Чтобы мы превратили вас в пепел.

Благодарны вам, низкий поклон,

От самой могущественной в мире.

Причем на второй фразе они сменили зверский оскал на широкие улыбки и действительно поклонились (причем «волной» и не прекращая пения). И Брежнев расслабился: все же чувство юмора у него было неплохое. И я тоже «расслабилась», поэтому «выпустила» на сцену следующую группу школьников. Одетых медведями, в красных в белый крупный горох жилетках, в ушанках с утрированно большими звездами, держащими в одной лапе балалайки, а в другой…

Бутылки высотой в три четверти метра с узнаваемыми бело-красно-золотыми этикетками мне сделали из плексигласа в бутафорском цеху «Мосфильма», правда, всего четыре штуки, поэтому с бутылками вышло всего четыре «медведя», а остальные восемь вышли с муляжами автоматов. И когда они вприпляску и вприсядку, размахивая «атрибутикой» выходили в центр сцены, среди публики уже начали раздаваться смешки. Ну а когда хор запел уже «привычный» большинству людей куплет из третьей части Red Alert, в зале просто началась истерика. Но началась она не только в зале, стоящая рядом со мной Светлана Алексеевна слегка так побледнела и тихо мне сообщила (меня ей представили как «руководителя ансамбля» перед самым началом концерта):

— Вас, Елена Александровна, расстреляют еще на пороге этого зала, — а затем, подумав немножко, добавила: — И меня тоже, но это будет лучшим исходом…

Однако народ в зале происходящее на сцене несколько иначе оценил, а когда заржал аки конь «и лично Леонид Ильич», зал уже сдерживаться не стал. Ну а когда отзвучала кода, все дождались, пока первоклашки, опять дружно маршируя и усиленно топая своими кирзачами, не выстроились по бокам оркестра с хором — и только тогда разразились бешеными аплодисментами…

Занавес давали четыре раза, а когда после третьего его открытия «медведи» сняли «головы», истерика в зале стала еще более буйной, ведь под медвежьими головами обнаружились головы девичьи, причем (я специально их так нарядила) с большими бантами. В общем, народ повеселился от души — но, наконец, и это закончилось, когда Светлана Жильцова после четвертого закрытия занавеса вышла на сцену и объявила перерыв. Она уже успела в себя придти и рукоплещущего Брежнева тоже увидела — но, когда Леонид Ильич в сопровождении Николая Николаевича в этом перерыве зашел к нам за кулисы, она снова разволновалась, тем более, что Брежнев сразу именно к ней и направился. Но зря она это сделала:

— Светлана Алексеевна, вы были прекрасны! — первым делом сообщил ей Генсек, — наверняка ведь знали, что объявляете, но от смеха и слова не перепутали, и с ног все же не свалились. Да вам за такое минимум медаль положена! Николай Николаевич, ты мне представление завтра занеси на товарища Жильцову. А тебе, Гадина… я еще подумаю: уж и не помню, когда так смеялся. Но музыка хорошая, ты ее отдельно запиши, мы пластинку выпустим. И ноты, ноты не забудь, пусть этот марш все военные оркестры играют. И всего остального тоже, а то знаю я тебя, музыку писать — так первая, а ноты… мне уже Екатерина Алексеевна жаловалась, что нот от тебя не дождешься.

— Пусть Екатерина Алексеевна в ВУОАП зайдет, я все свои сочинения регистрирую — а без нот там музыку не принимают.

— Ну, Гадина… ладно, не присоединишься к нам на предмет перекусить?

— Нет, мне же инструменты собирать надо.

— Ну, смотри… — а Николай Николаевич из-за спины Брежнева мне показал кулак, хотя я и не поняла, почему.

— За что он вас так? — несколько испуганно поинтересовалась у меня Светлана Жильцова, когда начальство нас покинуло.

— Как так?

— Ну, Леонид Ильич вас… обозвал…

— Нет, — тут уж я рассмеялась, — это он меня просто по фамилии назвал. Фамилия у меня такая: Гадина. А по имени… товарищ Месяцев мое имя даже прочитать целиком не может, уж больно оно длинное.

— Так вроде… мне сказали, что вас зовут просто, Елена Александровна.

— Это меня так ученики мои зовут, потому что они тоже имя целиком произнести не могут. Но это и не важно… мне интересно, куда мои лоботрясы делись, я же одна все инструменты не унесу.

— Их работники КДС в туалет повели, сейчас вернутся. А можно спросить?

— Спрашивайте.

— Он сказал, что вам все ноты нужно записать… вы что, всю музыку для этого концерта сами написали?

— Если бы так! Ничего я не написала, я музыку только сочинила, а теперь еще недели две минимум потребуется эти закорючки рисовать. И ведь детишек помочь не попросишь, из всего состава только человек пять ноты знают, а они много не напишут, да и вообще им время для учебы нужно, а не чтобы своей «певичке» помогать авторские права защищать.

— То есть как, вы без нот музыку эту играли? И дети тоже? Но как же они смогли-то… да и играли они без дирижера…

— Дети, причем практически все — существа весьма талантливые, так что я им просто показывала, что играть — а уж дальше они сами разбирались, и сами решали, кто какую партию как играть будет. Собственно, поэтому у меня с ними никаких репетиций особых и не проводится: пока им интересно, они творят, а как надоедает… а детям-то монотонная работа быстро надоедает. Так что мы обычно делаем один прогон с полным оркестром — и для выступления этого хватает. Но только для одного выступления, они повторов страшно не любят — вот и приходится мне для них каждый раз что-то новенькое придумывать.

— А вы… но чтобы им показать… в оркестре-то десятки, наверное, разных инструментов, вы что, на всех играть умеете⁈

— Ну да, и дети тоже. Но вы зря удивляетесь: на самом деле все дети у меня учатся играть только на двух инструментах, и этого вполне достаточно, чтобы они любую партию на чем угодно исполнить могли.

— Вы серьезно это говорите?

— Совершенно!

— А… вы не можете мне сказать, на каких именно нужно играть учиться? Ну, если это не секрет, конечно. Я бы, думаю, два инструмента освоить смогла…

— Никаких секретов в этом нет. Инструменты эти в разных странах по-разному называются, так что я не на названия внимание обращу, а на суть — потому что в разных странах они и немного по конструкции все же отличаются. Но если освоить типовой, скажем, инструмент, сделанный в одной стране, то на аналогичных, хотя и несколько иной конструкции, вы сможете точно так же играть, разве что пару минут потратите на то, чтобы в этих различиях разобраться. А типовых инструментов на самом-то деле два всего: одни музыкальные инструменты — со струнами, а другие — без струн. И как только вы игру на них освоите, то считайте, что музыка вам уже окончательно подвластна.

Светлана Алексеевна рассмеялась:

— И долго нужно осваивать эти… типовые инструменты?

— Вовсе нет, все же большинство людей в нашей стране уже знают, как на них играть…

— Думаю, что вы ошибаетесь, играть на музыкальных инструментах все же не очень много людей умеют, я имею в виду хорошо играть. Да и плохо тоже немногие умеют, а вы говорите, что большинство.

— А я не сказала, что они играть умеют, но они именно знают, как играть. Видели в фильмах, например, те же концерты по телевизору смотрели. Вот взять, к примеру, вас: вы же весь концерт смотрели на то, как детишки играют, значит вы уже знаете, как на всех этих инструментах играть. Знаете, просто еще не умеете, но научиться — дело вообще плевое. Тут другая проблема появится…

— И какая же? — Светлана Жильцова все же собрала волю в кулак и смеяться перестала. Но в глазах смешинки ей спрятать не удалось. А тут как раз детишки подтянулись и начали инструменты разбирать, ну, из тех, которые в руках унести было можно.

— Сейчас покажу, — ответила я и, повернувшись в покидающим сцену детишкам, позвала: — Афанасьев, Саша, подойди-ка на секундочку. Ответь тете: ты у меня в оркестре сколько времени занимаешся?

— Давно уже, наверное две недели… нет, три: я как раз с первого февраля к вам записался.

— И сегодня ты на скрипке…

— Нет, на альте.

— Неважно. Покажи тете левую руку, пальцы. Сильно болят?

— Терпимо. Я же, как вы учили, с перерывами, только три произведения всерьез играл.

— Свободен, и передай всем, пусть меня внизу подождут, в гардеробе: по автобусам я вас рассаживать буду, чтобы по городу им кругами не ездить. Вот видите, — я снова повернулась к Светлане Алексеевне, — у него пальцы еще, конечно, не изуродованы, но… Он сейчас концерт-то отыграл, потому что звуки из альта извлекать научился, а вот именно играть — еще нет. Для этого будут нужны долгие и продолжительные тренировки…

— Репетиции…

— Нет, именно тренировки: исполнение музыки — это тяжелая и, честно скажем, довольно нудная работа, требующая и приличной физической силы, и определенных навыков. А также и некоторой очень специальной подготовки: гитаристы, например, специально на пальцах себе в определенных местах мозоли нарабатывают — правда, как раз любители, не желающие всерьез тренировать мышцы, им так проще кажется. И это-то как раз и проблема: научиться правильно звуки извлекать — дело буквально минутное, а вот действительно музыку играть — тут и бездна терпения нужна, и огромное желание. Чтобы руки, как у Саши, не портились, нужно сначала месяца три потихоньку, по полчасика в день, именно тренироваться — но при этом тренировки не пропускать — а на это терпения очень немногим хватает. У меня в ансамбле из первого состава — ну, из того, который я в октябре на концерт выставила — сейчас осталось всего двадцать два человека, и из них тоже человек десять завтра уже отвалятся. И это — уже те, кто на самом деле очень хочет музыке научиться, а из нынешнего состава, в котором большинство просто на экране телевизора показаться мечтало, завтра две трети от меня уйдет.

Пока я это произносила, смотрела, как рабочие сцены все «тяжелые» инструменты переставили на вращающуюся часть сцены и они, вместе с «подставкой», на которой у меня хор стоял, медленно уползали за приподнятый задник, а потому, собственно, за языком своим и не следила особо. Но Светлана Алексеевна мой рассказ приняла, похоже, слишком уж близко к сердцу — и я даже не сразу поняла, из-за чего:

— Ужас! Вас же в график поставили на Восьмое марта, а если дети уйдут…

— Это кто меня куда поставил?

— Николай Николаевич лично, он сказал, что ваш ансамбль и восьмого выступать будет… здесь же. Мне снова приказано тот концерт вести…

— Ну надо же, без меня меня женили! Впрочем, сама я и виновата: пообещала сдуру любые праздники до лета обеспечить… Но вы не волнуйтесь, у меня еще седьмые классы не окучены, девятые, а малышей во вторых наберу… Выступим в лучшем виде!

— Вы… вы это серьезно?

— Конечно. На еще один концерт детишек хватит, и даже на два…

— У вас музыкальная школа? Ведь набрать столько детей, которые умеют так играть…

— Нет, обычная средняя школа. Но у меня еще две недели, я детей играть научу, это-то нетрудно… и вы действительно мне неплохую подсказку дали: старшеклассники-то действительно стараются гитары освоить, как струны звучать должны, уже немножко понимают… а аппаратуру я сделать всяко успею.

— В такое невозможно поверить. Я, наверное, попрошу меня от следующего концерта отстранить.

— Бесполезно: я Николаю Николаевичу ультиматум поставила, что выступать мой ансамбль станет только если вы ведущей будете. Мне очень нравится, как вы КВНы ведете и я уверена, что с вами и детям концерты играть приятно будет. А насчет поверить… вы на самом деле хотите научиться играть на, скажем, скрипке? Или предпочитаете что-то другое? Давайте так договоримся: после следующего концерта, то есть восьмого, я вас на полчасика заберу и играть на том, на чем сами захотите, научу. Ну а потом… сами решите, стоит ли это умение потраченных сил. А так как, насколько я знаю, у вас сыну всего четыре года, дам лишь один совет: для исполнения колыбельных выбирайте все же инструменты со струнами…

Тем временем ребятишки уложили в титановые кофры «итальянцев», я в свою сумку спрятала флейты (те самые, платиновые — платина-то пока еще заметно дешевле золота была, но вот из нее флейту изготовить было… ну очень дорого). И почти уже со Светланой Жильцовой распрощалась, но тут снова за кулисы зашли Брежнев с Месяцевым, и Генсек твердой поступью прямо ко мне направился:

— Гадина, мне тут Николай Николаевич сказал, что тебе годков-то всего лишь восемнадцать. Он мне наврал или как?

— Или как. Да, мне восемнадцать, я уже совершеннолетняя…

— Ну ты даешь! Совершеннолетняя… удивила, честно скажу, сильно удивила. Но если у нас такая молодежь… А насчет того, что у тебя восьмого марта концерт будет, он тоже не наврал?

— Разве может Николай Николаевич врать, как у вас язык поворачивается такое говорить!

Брежнев снова рассмеялся, махнул рукой и отправился в зал. А я, распихав школьников по автобусам, сама домой отправилась. Все на той же дедовой «Победе», но с эскортом из двух милицейских «Волг» с мигалками: советской милиции сказано было «охранять ценности», и они их и охраняли…

За две недели до следующего концерта случилось много интересных событий. И начались они уже двадцать четвертого: утром, еще до того, как я в школу собралась, мне позвонил «и лично Леонид Ильич»:

— Гадина, надеюсь, не разбудил? Надеюсь, что нет: тебе же на работу… Мне тут сказали, что ты скрипки свои драгоценные возишь на «Победе», которая едва на ходу не разваливается. Как смотришь, если правительство тебе «Волгу» подарит?

— Отрицательно смотрю: у «Победы» корпус из двухмиллиметрового листа, а на «Волге» я кузов могу пальцем пробить. Но мне бабуля специальную машину для перевозки этих скрипок заказала, и если мне ее удастся через таможню провезти…

— Специальная машина для скрипок? Ну уж буржуи, навыдумывали всякого, они бы еще отдельный автомобиль для перевозки смычков сделали. Ладно, считай, что вопрос решен, можешь бабушке своей телеграмму давать, пусть машину отправляет, когда она готова будет.

— Она уже готова… я тогда телеграмму ей вечером отправлю. А на таможне мне к кому обратиться, чтобы машину забрать?

— Ты думай, кому такие вопросы задавать! Ни к кому тебе обращаться не надо, ее тебе к дому подгонят, понятно?

— Спасибо! Только мне уже в школу бежать пора…

На этом мы разговор и закончили, а уже через три дня к моему дому подъехал огромный грузовик с прицепом и с него автомобиль для скрипок и сгрузили. Простой такой автомобиль, и даже недорогой — если по цене его со скрипками сравнивать. И я подумала, что хорошо, что Брежнев у меня не спросил, какую машину мне бабуля купила, а то бы хрен я ее здесь получила — потому что она приобрела всего-навсего Мерседес 600 Пульман W100, причем с «бронированной кабиной», всего-то за жалких тридцать две тысячи баксов. Ну, скрипкам в этой машине точно будет хорошо, тепло и уютно…

Слова, которыми я мысленно наградила бабулю, были совершенно испанскими, поэтому вслух я их в русском городе произносить не стала — но мне сильно повезло, что посмотреть, что же за «машину для скрипок» мне доставили, подошел и городской начальник милиции, который — внимательно оглядев двор и не увидев там огромного гаража — тут же предложил мне машину поставить в гараж расположенного неподалеку горотдела милиции: в него, по-моему, и несколько автобусов можно было легко загнать. Так что у меня за машину переживать необходимость пропала, и я до восьмого марта просто делала свою работу. То есть учила детишек в школе музыке, а в остальное время — собирала нужную для концерта «электронику». А когда мне надоедало дышать горелой канифолью, я снова шла в школу, спускалась в мастерскую к Ивану Петровичу и дышала свежими лаками. Наш трудовик мне на самом деле очень помог: он и деревяхи нужные достал, и с пятиклассниками из них настрогал с десяток маленьких электрогитар для первоклашек. Я тоже в процессе поучаствовала, устанавливая на первую лады, но когда Иван Петрович сам разобрался, как я это делаю, он у меня пилку отобрал и все остальное уже лично изготовил: оказывается, столяры и с металлом очень даже неплохо работать могут. А к гитарам всю электронику уже я делала — правда, при помощи уже других трудовиков (которые даже в штате школы не состояли: они в мастерской металлообработки работали, которая считалась «отдельным цехом» одного из городских заводов). И у этих «других» был свободный проход на свой завод, так что разные мелкие мелочи (вроде магнитиков для звукоснимателей) они мне там и изготовили…

Но это еще до двадцать третьего они все сделали, а сейчас я «работала с деревом» — и поначалу ко мне относящийся крайне скептически Иван Петрович как-то задумчиво сказал:

— А я-то считал себя мастером, но рядом с вами, Елена Александровна, я и на подмастерье не потяну…

— Глупости говорите, Иван Петрович, вы-то с деревом умеете работать, а я — так, по мелочи кое-что поправить могу.

— Ну да, конечно: я-то даже и не подозревал, что дерево так выгнуть в принципе возможно!

— Конечно, ведь вам в работе это и не нужно никогда было. Зато я никогда, хоть меня тут режь, табуретку простую сделать не смогу. И, кстати, планки такие тоже из куска дерева не сделаю, я просто не знаю, как это проделать. А вот готовую подправить — тут просто не руки нужны, а слух музыкальный — а вы же сами говорили, что у вас с детства были с медведями принципиальные разногласия.

— Какие? С какими медведями? Когда я такое говорил?

— С теми, что по ушам вам потоптались. Впрочем, это дело, мне кажется, поправимо: бабуля, когда я маленькая была, тоже думала, что у меня слуха нет. А слух-то — он не в ушах, а в голове и в руках, вот вы дерево понимаете, просто не знаете, на что тут внимание обращать надо…

— Ну да, конечно, я тут гляжу, как вы ловко ножом этим орудуете, причем даже разметку не рисуя…

— А не нужна разметка, если вы будете деревяшку просто слышать. Я вам сейчас покажу, на что внимание обращать… ой, вы что, волосы лаком испачкали? А, нет, не пахнет, показалось… Значит так, держите вот эту досочку и внимательно, кончиками пальцев, попробуйте послушать, как она гудит. Слышите? Что тут, по вашему, лишнее?

— Наверное ее немного потоньше нужно сделать и, наверное, отсюда чуток убрать…

— Вот! Я вам просто показала, на что смотреть надо — и вы уже почувствовали. И зачем, спрашивается, что-то на ней рисовать? И так же все ясно — вам ясно, а теперь сами возьмите нож и сделайте, как вам хочется. Не думайте, а просто режьте: с вашим опытом руки сами все правильно проделают. Ну как?

— Все же потоньше нужно… а чем тут? Хотя, если шкуркой-нулевкой пройтись…

— Вот вы сами и разобрались. Ладно, я думаю, что на сегодня хватит, разве что контрабас этот разломать?

— Распарить.

— Нет, у него только задняя дека на что-то годится. Хотя… вы сами не хотите этим заняться? Чтобы просто попробовать, что у вас получится?

— Знаете что, Елена Александровна! Наверное вы правы: на сегодня хватит. А контрабас я тогда завтра разберу…

В ГУМе в отделе музыкальных инструментов меня уже издали узнавали: я там разные смычковые просто кучами закупала. Причем, что продавцов очень удивляло, я звук их вообще не проверяла, а просто брала инструмент и по нему пальчиками так: тук-тук. Потому что я заранее знала: хороших инструментов там нет. Но вот плохие иногда, и даже часто, делают из очень хороших материалов, просто у тех, кто их делал, единственные руки росли оттуда, откуда у чучелки нижние вытарчивали. Так что я их покупала просто как «качественные дрова», а дальше…

Наверное, чучелка мне умение играть на скрипках вставила именно от скрипичных мастеров все же, может от Антонио или Джузеппе, а может и от самого Николо Амати. Но я все же склонялась к тому, что Гварнери тут точно был: меня постоянно тянуло на толстые деки, так что я их в основном из контрабасов и вырезала. Но, с другой стороны, у меня и виолончель получилась довольно неплохой — а вот случайно или нет, было пока непонятно: времени на «серию» мне не хватало, а по одному инструменту судить о мастерстве изготовителя было… как там говорится: сам себя не похвалишь — ходишь как оплеванный.

Но мне и оплевывать себя было некогда: восьмое число приближалось неотвратимо. А я только второго набрала «коллектив семиклассников», и с ними пришлось заниматься в очень усиленном режиме. Хорошо еще, что я освоила свой «инструмент» уже получше: научилась детишкам «передавать» только ограниченный набор умений и после «инициации» их от усталости уже не падала. Да и детишек на этот раз было поменьше: все же женский день, на «поздравительный концерт» я одних мальчишек и взяла. Правда, мне по голосу Николая Николаевича, когда я ему позвонила и сказала, что нам и пяти автобусов хватит, показалось, что он остался не особо этим доволен. Но он просто не представлял, что на концерте будет.

Впрочем, как потом выяснилась, я это представляла еще меньше…