Гадина

Глава 15

С какого перепугу Владимир Ефимович решил, что он мой начальник, я что-то не совсем поняла, ведь я всего лишь записалась «внештатным консультантом по Аргентине», причем даже без зарплаты: в бумажке, которую я подписала, было сказано, что за работу мне могут выдать какие-то премии, но там даже суммы не указывались. И премию они мне один раз всего выдали, целых писят рублей не пожалели за список «морально неустойчивых» сотрудников аргентинского МИДа. То есть я им все же не потенциальных осведомителей назвала, а просто перечислила тех, кто работал больше не на МИД, а на службу безопасности — то есть с кем нашим дипломатам нужно быть поаккуратнее. Впрочем, тогдашняя моя «докладная» и заняла-то всего полстранички, так что выдать мне за такое полтинник — это было с их стороны все же довольно щедро. Ну, исходя из нынешних цен…

Но если Семичастный мне захочет еще копеечку отслюнявить, я точно возражать не стану: на стройки деньжищ уходило очень много, а вот с новыми поступлениями стало куда как менее весело: за «телевизор» мне в апреле выплатили рублей пятьсот, может чуть больше, еще с радио что-то капнуло (и все эти деньги тут же ушли на костюмы для первомайского концерта), а вот от «Мелодии» ждать милостей уже не приходилось: там лаковые диски просто закончились. Совсем закончились и в апреле моих пластинок даже не печатали. Точнее, очень небольшой тираж выпустили аж в Ташкенте — но маленький, с изрядно поюзанных матриц, которые им из Апрелевки отдали в связи с полной изношенностью, а «из республик» почему-то переводы очень не спеша шли и я понятия не имела, когда денежка придет. А вот Комитет платил сразу, и если мне хотя бы сотню отвалят… Девяносто восьмой бензин в продаже был, и он даже дефицитом не был: никто его и не покупал по такой цене — а сто рублей мне как раз на заправку моего скрипковоза хватит. Ну, не на один раз, а, наверное, на целый месяц… надеюсь, что на месяц. Я же машину еще ни разу не заправляла, а когда я в последний раз в КДС скрипки возила, мне там бак под завязку залили, так что я знала, что бензин дорогой, а вот насколько — осталось для меня покрыто мраком тайны.

Но на сто рублей-то половины странички явно не хватит — так что вздохнула, достала пишущую машинку и села писать новый доклад. Уже странички на три-четыре. Печатать я умела очень быстро (работа хоть и мелким, но бюрократом такому быстро обучает), машинка у меня была хорошая… у меня было две машинки, и обе «Оливетти», просто одна с латинским шрифтом, а вторая с русским. Бабуля сначала мне предложила IBM Selectric, но я гордо отказалась: машинки-то неплохие, да и на одной можно легко и шрифт поменять с одного на другой — но вот обслуживать их было мученье и в США только для текущего обслуживания (даже не для ремонта) уже работало несколько сотен небольших мастерских, а старушку «Оливетти» было достаточно маслицем смазать, тряпочкой протереть — и она снова работала. Да уж: лучшее — враг хорошего!

А язык мой — враг мой: спрашивается, на кой черт я комитетчикам вообще сказала, что знаю, кто… нет, правильно сказала, нефиг советских дипломатов и вообще наших граждан на пусть предательства склонять. А доклад — я же на самом деле печатаю быстро, так что еще до полуночи я пять листочков бумаги испачкала и со спокойной совестью пошла в люлю. Вот только сон ко мне все не шел и не шел, и вовсе не из-за вызова в Комитет. Что я, комитетчиков не видела: люди как люди, на нормальных очень похожи. Просто немного на работе своей зацикленные. А работа — да, она очень разная бывает. Я, например, кем сейчас работаю? Тоже не сказать, что я на нормального человека похожа — но это опять-таки специфика работы. Просто именно такая работа мне нравится — а вот им нравится другая, и уж не мне их за это осуждать. И пока я об этом думала (минуты три наверное, не меньше), меня вдруг другая мысль посетила — но вот чучелкина память почему-то мне на возникший у меня вопрос ответа не дала. А вопрос-то элементарный: вот выражение «просто-напросто» пишется через черточку, и частица «таки» пишется через черточку, поэтому «просто-таки» надо писать с черточкой. Но черточка в русских составных словах вроде одна только ставится, и как мне нужно писать выражение «просто-таки-напросто-таки»: с тремя черточками или все же в двух частях? Я уж и все словари пересмотрела, какие только в жизни видела (спасибо чучелке, что для этого из кроватки вставать не пришлось: все одновременно в памяти всплыли — куда так каким-то нейросетям!), учебники по русскому — и нигде ответа не нашла. Вот уж действительно: выражение есть, а слова нет… И на это мажорной ноте я заснула…

И проспала аж до десяти утра! Хорошо, что второго тоже выходной, можно выспаться после очень напряженной недели. Но это у простого народа выходной, а Комитет никогда не спит. Но и в Комитете люди с понятиям работают, на утро меня все же не вызвали. А я, пока ждала обещанного автомобиля, обдумывала свое незавидное финансовое положение, и чем дальше его обдумывала, тем грустнее становилась моя физиономия. Ведь если в ближайшее время бабуля не пришлет мне эти чертовы лаковые диски, то можно вообще без штанов остаться! Разве что с гибких пластинок что-то капнет — но тут тоже имелись определенные сомнения: все, что не печаталось в «Кругозоре», издавалось на этих гибких пластинках только одновременно с печатью винила, и даже индексы на пластинках одинаковые проставлялись. По крайней мере на Апрелевском заводе, а на остальных… там вроде даже рекордеров своих не было, все матрицы только на ВСГ изготавливались. Или для гибких и в других местах их делали?

Заводов пластиночных в стране было… несколько: в Апрелевке, в Ленинграде, в Риге. Еще в Ташкенте и в Баку, еще вроде бы какая-то «студия» в Тбилиси имелась. Но все заводы были… разными: Апрелевка печатала больше шестидесяти процентов всех пластинок в стране, и там в основном их очень неплохие делали. По крайней мере там очень редко использовали матрицы больше, чем на семьсот дисков (хотя, бывало, что и до тысячи их гоняли — но так только «советскую эстраду» штамповали, а она от изношенной матрицы хуже точно не становилась). В Ленинграде пластинки делались как и все прочее, в колыбели революции производимое, под лозунгом «пипл хавает», и я очень радовалась, что мои пластики там не выпускались. В Риге — там и оборудование было очень неплохое, и люди работали ответственные, так что с их качеством часто могли поспорить только диски МОЗГа, но Московский опытный завод грампластинок еще не появился, так что в массе у них диски были большей частью лучшими в стране. Однако там половину тиражей для заграницы штамповали (с заграничных же матриц чаще всего), для той же Польши например, и советский народ оттуда разве что настоящую классику мог в магазинах найти. В Ташкенте, если национальную музыку не считать, пластинки печатали с отработанных в Апрелевке матриц, но там народ все же к работе подходил ответственно, да и тиражи были невелики — и полное это самое у них появлялось нечасто (хотя все же слышно было, что матрицы уже сработанные и ходила шутка, что там в пластмассу родной среднеазиатский песок подмешивают).

Бакинский завод очень часто за качество ругмя ругали, но все же напрасно: свою азербайджанскую музыку они делали просто отлично, не «не свою» тоже просто с отработанных в Апрелевке матриц пекли и на их качество им было вообще с высокой колокольни… безразлично. А так как тиражи у них были очень маленькие (в Азербайджане народ не особо много пластинок покупал в принципе), они никогда новенькие матрицы, которые для них делались в ВСГ, даже серьезно изгадить не успевали. А вот тифлисская мастерская в стране была известна очень хорошо: приличные люди их диски вообще не покупали, так как был риск иглы проигрывателя поломать. Потому что пластмассы они использовали… «тифлисский микс», а все, что они получали централизованно, они по ночам тратили на печать откровенного контрафакта. И для него матрицы сами делали, только не с лаковых дисков, а с иностранных пластинок… то есть все, что там делалось, было полным дерьмом. Так что у меня надежда была только на Апрелевку и на Ригу — но вот что делать с лаковыми дисками…

Были бы диски — я бы стала в СССР первым миллиардером: Апрелевка в сутки штамповала по триста сорок тысяч дисков. Когда матрицы были, штамповала — то есть наштамповать она могла сто пять миллионов в год даже не напрягаясь. Но в СССР в прошлом году всего сто десять миллионов выпустили — а Апрелевка-то всего две трети общего тиража выдала! Так что для страны и сто семьдесят миллионов — не предел, и если из них мне отъесть хотя бы миллионов восемьдесят…

И когда я старалась подсчитать «упущенную выгоду», мне позвонили из МИДа и сообщили, что пришло письмо от бабули. Которое я могу забрать в любое время в канцелярии (которая, как мне было прекрасно известно, вообще круглосуточно работала). Ну, я сказала «спасибо» и стала думать о том, что же мне бабуля написать такого могла. Но только думать: в МИДе тоже люди культурные сидят и мне они позвонили после часа дня, так что я до приезда комитетчиков точно за письмом заехать не успевала. И пока я думала, машина за мной и приехала.

Обычная «Волга» бежевого цвета, а в ней сидели двое мужчин, которые уже в машине представились и даже удостоверения показали свои. В принципе, я такие и сама бы нарисовать могла, но… память мне указала, на что смотреть, так что я решила, что удостоверения все же настоящие, да и всяко мне от людей скрывать особо нечего. То есть есть чего, но… А эти товарищи все же выглядели людьми нормальными, профессионально «неприметливыми» — и меня они «профессионально» даже не пустили на переднее сиденье, хотя я и просилась. Но раз нельзя так нельзя, я особо спорить не стала. А так как радио в машине не работало, а просто так сидеть было скучно (тем более что я уже все мысли подумала), то я завела с мужчинами разговор об автомобиле:

— Интересная у вас машинка!

— Обычная «Волга», вы что, на «Волгах» никогда не ездили?

— Ну мне-то не рассказывайте: я же слышу, что машинка ваша на «Волгу» только снаружи похожа. Мотор тут стоит «восьмерка» V-образная, литров пять с лишним объемом, шведская? Хотя нет, скорее от «Чайки», и коробка-автомат. Да и подвеска другая, более жесткая: частота колебаний повыше будет. До сотни с места секунд за пятнадцать разгоняется?

— За шестнадцать… а вы автомобильный эксперт? Вроде вас у нас называли экспертом, но не говорили, каким…

— Я по музыке эксперт, музыкантом работаю. Точнее, учительницей музыки в школе. А у вас я числюсь экспертом по Латинской Америке, внештатным, и в МИДе тоже. Кстати, когда меня назад повезете, вы меня у МИДа и высадите: мне письмо пришло по диппочте срочное, надо его забрать поскорее.

— Извините, нам приказано вас из дома забрать, а потом обратно же к дому и привезти.

— Ну хоть на пять минут в МИД меня подкинуть можно будет? Там же только до канцелярии мне дойти за письмом…

— Мы уточним относительно МИДа, и вам потом сообщим…

На самом деле мне в МИД можно было и не спешить, я как раз уточнить хотела насчет «обратной дороги», но раз меня приказано назад отвозить, то волноваться мне точно не о чем. И да, похоже товарищам сообщили обо мне немного, только имя-отчество: по крайней мере они — в отличие от тех же теток в канцелярии МИДа, не бросились у меня просить автографии на пластинках поставить. Хотя, возможно, у них просто моих пластинок не было, и даже вариант, что им музыка моя не нравится, я бы не исключала…

Вопреки ожиданиям, привезли меня не на Лубянку (то есть на площадь имени Железного Феликса), а в какой-то неприметливый двухэтажный домишко — но все же внутри Садового кольца. И там один из сопровождающих товарищей меня провел в кабинет, где сидел Судоплатов. То есть Семичастный, конечно же!

— Здравствуйте, Владимир Ефимович, вот, держите, — и я положила перед председателем комитета мое сочинение.

— Здравствуйте, Елена Александровна, а это что?

— Как что? Мой доклад, или рапорт, как у вас он правильно называется? Вы же из-за него меня вызвали?

— Нет, я вас пригласил по другому… — главКГБшник провел взглядом по заголовку моего отчета, замер, начал быстро пролистывать… ну да, все четыре листочка, затем, пробормотав «подождите-ка минуточку» все прочитал более внимательно. — Откуда у вас это?

— Ну вы же знаете, что я член исполкома партии молодых социалистов-рикардистов.

— Да, и партия какая-то подозрительная: зарегистрирована по всем вроде правилам, но ни имен руководителей, ни… даже вместо устава какая-то ересь в официальных документах указана. Как его там в Минюсте-то зарегистрировали?

— Нормальный устав, — и я, прикрыв глаза (исключительно для «важности»), процитировала: — члены партии обязаны угощать друг друга печеньками, пирожными и тортами, имеют право на равный кусок торта и брать печеньки из общей корзины без спроса. Так же члены партии обязаны делиться с однопартийцами свежими сплетнями… Ну так вот, это все, что в уставе говорится, и этого мне достаточно. Со мной поделились сплетнями, я вам результаты их анализа принесла…

— А почему только сейчас?

— Бабуля ко мне приезжала только в начале апреля, потом я долго печеньки ела, которые она мне передала…

— Причем тут печеньки?

— А как бы мне однопартийки иначе свежие сплетни передали?

— Так, а откуда у них такие сведения?

— Ну, говорят, что у Комитета длинные руки, а у социалистов-рикардистов длинные уши.

— Какие уши?

— Длинные, как у зайцев, а может, и подлиннее. В партию принимаются только старшеклассницы нашей школы, в школа эта, между прочим самая что ни на есть элитная, в ней только дети высшей тамошней знати учатся, а какие-нибудь миллионеры подзаборные даже близко к ограде школы не подпускаются. И, хотя членство в партии прекращается по возрасту, дружеские связи остаются. А уж за кого только наши выпускницы замуж не выходят! И ведь аргентинский дипкорпус, можно сказать, наш, и иностранных высокопоставленных господ в мужьях наших жо… чем хочешь ешь. Так что сплетен много…

— Хм… я несколько иначе представлял… то есть вы им тоже о творящемся у нас сообщаете?

— В СССР сплетен просто нет потому что поводов для сплетен найти невозможно, так что мне нечего им сообщать. И опять же: речь только о сплетнях, а не о госсекретах. Поэтому я ничего вам сообщить об агентах, скажем, аргентинской разведки в СССР, не могу, а про остальных зато запросто: это же не аргентинские секреты.

— А зачем тогда вы затребовали допуск на приборное производство предприятия? Что вам об этом производстве известно?

— Что известно? Знаю, что оно есть. А так как предприятие большое, то и приборное производство там точно не в сараюшке размещено, наверняка цех какой-то большой. Мне не само производство нужно, а уголок там какой-то: я же обещала товарищу Брежневу музыку для Сопота сотворить, а для этого необходимо иметь пульт каналов так на сорок восемь. И я знаю, как его сделать — но дома у меня для него просто места нет. То есть если извернуться, он поместится — но вот вынести его из квартиры уже точно не выйдет. А без пульта с чем мне в Сопот ехать?

— И вы уверены, что вас мы туда выпустим…

— Владимир Ефимович, а как же иначе-то? Бабуля со своим оркестром к нам не наездится, да и не всегда девочки смогут через нее мне нужные печеньки передать. А за границей — мало ли с кем я на улице встретиться могу?

— В Сопоте?

— Для начала можно и там.

— Интересно вы мыслите…

— Как могу. Только вы уж тогда отдельно проследите: не надо всем говорить, что туда сама Гадина едет. Мало ли в ансамбле обслуги? А на какую-нибудь тетку-звукооператора никто и внимания не обратит… особенно если у нее фамилия будет Петрова или Сидорова.

— Хорошо, я понял вашу мысль, мы… мы подумаем. Спасибо, что согласились к нам заехать, всего хорошего.

Откровенно говоря, я вообще не поняла, зачем он меня к себе вызвал, есть же тоже Елена Александровна, мог бы ее попросить мне все свои вопросы задать. Я бы ответила… А вот то, что он разрешил меня своим сотрудникам в МИД завезти, мне понравилось. Письмо было, как и всегда, в незапечатанном конверте, поэтому я его сразу достала и прочитала:

— Внучка, — написала мне бабуля Фиделия, — я уже убедилась, что ты — музыкант от бога и слух у тебя уникальный. Но большинство людей слух имеют обыкновенный. Эти датчане мне ответили, что они могут изготовить рекордер на двадцать килогерц, но изготовление займет до полугода, а уж цену они навали настолько неприличную, что я порадовалась, что рядом со мной в тот момент детей не было. Но рекордер на восемнадцать килогерц они могут отгрузить уже через неделю, да и цена его выглядит хотя и непристойной, однако не вызывающей желание вспомнить лексикон самых отъявленных пиратов. К тому же они сказали, что в мире пока не выпускается электрофонов, способных воспроизвести двух выше восемнадцати килогерц. Так что если ты не возражаешь, я для тебя такой и куплю. Сообщи о своем решении и не заставляй бабушку вспоминать ненужные слова.

— Можно от вас телеграмму послать? — поинтересовалась я в канцелярии у дежурной. Меня там уже почти все знали, поэтому она лишь два вопроса задала:

— Бабушке вашей? Срочную?

— Да, бабуле, а… сейячас в Байресе раннее утро, если она успеет сегодня… да, срочную.

— Диктуйте.

— Покупай восемнадцать.

— Все?

— Да. Сколько с меня?

— Вам бы все шутить, Елена Александровна. Когда снова заедете? Я насчет новых пластинок уточнить хотела: дочка опять ваш автограф хочет, на пластинки со вчерашнего концерта.

— Пусть хочет дальше, я не знаю, когда пластинки получится выпустить: на ВСГ лаковых дисков больше нет.

— Уже есть, ваша бабушка диппочтой пятьсот дисков прислала, вчера пришли и мы их утром уже на ВСГ отвезли. И там сказали, что пятого или шестого начнется тиражирование ваших первомайских произведений. Нам они обещали из установочной партии половину отдать…

Вот так у меня прошел день второго мая: сразу куча приятных новостей. Правда, теперь в МИД хоть не приезжай: установочная партия — это тираж с одной матрицы, семьсот штук, и если МИДовцам половину отдадут, то у меня просто рука отсохнет автографы на конвертах писать. Там, конечно, не все такие коллекционеры моих закорючек, но все равно… Впрочем, за добро всяко лучше заплатить, а то оно и закончиться может. А добра мне эти канцелярские тетки много нанесли: концерт был полуторачасовой, это минимум три «гиганта», шестнадцать произведений, по сорок восемь копеек с каждого издания… если там хотя бы по миллиону пластинок напечатают, то через пару недель я свой личный «кассовый разрыв» закрою. А миллионный тираж — это семь комплектов матриц, на три диска по две стороны… мне и на концерт для девятого мая точно что-то останется, наверняка в ВСГ не захотят товарища Брежнева отказом в следующей его просьбе обидеть, а Фурцева «корифеям» много моих… то есть бабулиных дисков точно не даст…

Вот только девятое-то уже через неделю, запись мы сделать не успеваем, придется в прямом эфире работать… а с кем? И, главное, с чем? Зимой мне этот вопрос казался простым, ведь столько песен о войне хороших было создано… потом, там не получасовое выступление, которое было запланировано, можно сделать, а полноценный концерт часа на два — и все равно очень многое просто не выйдет в него втиснуть. Однако сейчас, когда до праздника оставалась всего неделя, оказалось, что «Барабанам Страдивари» на концерт идти просто не с чем. Вообще не с чем!

Казалось бы: те же «Журавли» — вообще беспроигрышный вариант, Расул Гамзатов в Хиросиму только в конце лета поедет и пока что он про бумажных журавликов даже и не слышал, так что «песня свободна». Да и он к песне имеет отношение, мягко говоря, очень косвенное: от него там только общая идея, он для нее вообще ведь ни слова не написал. Он, конечно, поэт гениальный — но только в качестве аварского поэта, а на русском он не то что стихи писать не мог, он и разговаривал-то с трудом: «и один булочка», как мне несколько человек когда-то рассказывали — это не анекдот, а самая что ни на есть быль. Наум Гребнев, который числится переводчиком стихотворения на русский, тоже к песне относится… немножко: из его перевода там только одна строфа осталась. А песню создал Марк Бернес, который просто взял перевод Гребнева в качестве «рыбы» и сделал на ее базе гениальный текст. А Френкель для нее написал не менее гениальную музыку — но без Бернеса песня бы нее получилась. В том числе и потому, что ее Марк Наумович выстрадал, вложил в нее всю свою душу и даже, можно без преувеличения сказать, отдал ей жизнь: на запись ее он приехал совершенно больной и после записи и прожил всего пару недель, так и не дождавшись ее публикации. И Френкеля для написания музыки он пригласил…

Или тот же «День победы»: Харитонов ведь сам воевал и слова эти он не просто написал, он в них выразил свое личное отношение, причем именно то, что он чувствовал после многих лет мирной жизни. И песня была именно «мужская», а я, хотя точно знала, что могу мальчишек «научить» петь ее лучше, чем получалось у Лещенко или у Кобзона, понимала: с этой песней детей на сцену выпускать просто нельзя. Или песню из «Белорусского вокзала»: ну куда с такой детям на сцену-то вылезать? И вообще детей на такой концерт выпускать нельзя, ведь, как знает каждый советский человек (точнее, будет знать, в чем я абсолютно уверена), День победы — это праздник со слезами на глазах.

Но главное, я осознала: есть хорошие песни, но покушаться на них и воровать — это величайшая подлость, какую только может совершить человек. А всякое пафосное однодневное дерьмо в такой день озвучивать — нельзя. И выходит, что и хорошие песни просто нельзя на концерт выставить, а уж плохие — тем более.

Во всем этом я нашла лишь один позитивный момент: кузявую отмазку. Так что в среду утром, перед тем, как в школу идти, я сняла трубку и позвонила Месяцеву:

— Николай Николаевич? Вы уж извините за столь ранний звонок, но я хотела вас просто как можно раньше предупредить: мои дети концерт девятого давать не будут, вы уж найдите им замену приличную.

— Гадина, ты с ума сошла? У нас же твое выступление уже в программе… ты еще и Леониду Ильичу обещала концерт дать девятого!

— Брежневу я сама сообщу, он воевал и он поймет причину моего отказа.

— Я тоже воевал, и что?

— И то. Я же все свои произведения именно под детей своих делаю, а это совершенно недетский праздник, он со слезами в глазах, и выступление детей на таком концерте будет насквозь фальшивым и просто оскорбляющим память тех, кто за нашу победу жизнь отдал. Нельзя в такой день детишек на сцены выпускать, дети должны дома сидеть и смотреть на то, как взрослые войну вспоминают. И вместе со взрослыми, со своими взрослыми, которые войну пережили, впитывать взрослые эмоции и проникаться гордостью за подвиги своих отцов и дедов. И еще больше их уважать…

— Гадина, ты представляешь, сколько нам на телевидении нужно будет работы провести, чтобы дыру в концерте заместить?

— Да, но…

— Погоди, я не договорил. Ты ведь абсолютно, на сто процентов права, мы за своей работой просто упустили самый важный момент, в чем-то даже идеологический, но и на это бы плевать. Но ты мне сейчас сказала главное: это праздник точно не детский. Да, я тоже воевал, и я понял почему ты отказываешься. Так что если Лёня не поймет сразу, вали на меня, а я ему объясню… хотя и тут ты права: он поймет.

— Я тоже так думаю.

— Да уж, работенки ты подвалила, нам теперь на сорока с лишним телецентрах программу передач менять… но ты вовремя: программу-то еще в газетах не напечатали, ее и исправлять получится проще… так что за это тебе отдельное спасибо. А с идеологическим отделом ЦК Леня, думаю, и сам разберется, на твоем примере им показав, что иногда важнее не сделать что-то вовремя, а вовремя что-то не сделать. Только я уж тогда тебя попрошу, если ему помощь в этом потребуется от тебя, ему помочь…

— Николай Николаевич, а вы не забыли, с кем говорите? Я всего лишь училка музыка в школе, «певичка» — и как я помогу Брежневу бороть идеологический отдел ЦК?

— Я не забыл, а ты у нас не просто учительница. Ты, конечно, Гадина — и этот тезис никто оспорить не может, но твое влияние… ладно, тебе же на работу, наверное, бежать уже нужно, да и мне тоже. Так что позже поговорим, без спешки и суеты. Все, пока! И до следующего концерта — но спрашивать «когда» я у тебя не буду… сама потом скажешь. Надеюсь, что скажешь скоро…