Гадина

Глава 5

Фурцева — это было уже серьезно, эта милая дама могла мне жизнь попортить очень сильно. Министр культуры эту культуру понимала несколько… своеобразно, она могла антисоветчину найти даже в каком-нибудь арпеджио. Но все же пошлятину она умудрялась в культуру (именно советскую культуру) не допускать — то есть то, что она пошлятиной считала, и за это ей, конечно, спасибо. Вот только в музыке она не разбиралась абсолютно, и я подозреваю, что ей еще в детстве по ушам толпы медведей потоптались — а тут…

Ее недовольную морду я приписала тому, что наверняка товарищ Громыко (я надеялась, что если он сам не приедет, то хотя бы своих высокопоставленных чиновников на концерт пришлет) сказал ей, что будет концерт «известного за границей советского композитора» или что-то в этом роде — а на сцене стояли детишки в пионерской форме. Ну да, а тетка-то именно «на форму» и смотрела, для нее Зыкина была «эталоном музыкального таланта» потому что пела громко… Ну да ладно, рядом с ней все же сидели другие люди из ее же министерства, и оставался небольшой шанс, что хотя бы среди них найдется хоть кто-то, способный отличить «Чижика-пыжика» от фуги Баха. А сама Екатерина Алексеевна на такое явно не способна была — но к этому концерту мы ничего именно для нее подходящего не готовили даже, хотя…

Нет, кое-какие произведения мы, хотя и уже даже прорепетировать пару раз успели, на этом концерте исполнять не собирались, но раз уж сама товарищ министр к нам пожаловала, был смысл все же ее немного музыкой порадовать. Но чем именно, я так сразу не решила — и только протелепала начавшему объявлять концерт начавшимся Саше, что «без клоунады работать будем». Но это так, чисто на всякой случай, мы-то с ведущими (а в каждом отделении они разные были назначены) в целом программу концерта согласовали. И Саша очень торжественным голосом объявил:

— Сегодня мы в первом отделении исполним несколько произведений, написанных специально для нашего ансамбля. А начнем концерт… у нас самой младшей участнице сегодня исполняется десять лет, и мы предоставим ей открыть наш концерт произведением, которое еще пять минут назад условно называлось просто «Баллада». Но так как нашей Людочке первой выпадает честь его исполнить, отныне оно будет официально называться «Баллада для Людочки». Прошу, встречайте: Людочка Синеокова!

Ну да, Людочка действительно была самой младшей в ансамбле пятиклассников. И она была единственной не пятиклассницей, ее брат был пятиклассником, а она как-то «сама прибилась» и я поначалу даже внимания не обратила на то, что в списке классов она не значилась. Но девочка очень сильно старалась музыку именно освоить, даже когда «контакт» у нее закончился, она приходила на все репетиции и героически (а это на самом деле был настоящий героизм) старалась навыки игры на скрипке и на рояле как-то сохранить. И мне такое ее отношение к музыке очень импонировало, так что я с ней продолжила заниматься уже как с «обычной школьницей», ну а позже снова «восстановила контакт» — и теперь эта четвероклассница, неведомыми путями в школу поступившая в возрасте шести лет, вышла из-за кулисы, спокойно прошла перед уже собранным на сцене коллективом, села за рояль — и открыла концерт. «Балладой для Аделины» открыла — и я, сидя за кулисами, от умиления аж растаяла: девочка сыграла не хуже чем Стефания Детри из оркестра Андре Рьё. Даже лучше, но и все остальные детишки не подвели. Но умиление — умилением, однако за залом я следить все же не забывала, и увидела, что начальственную даму эта музыка не очень-то зацепила. То есть она все же немного расслабилась, поняв, что не придется ей слушать «взвейтесь с кострами» в исполнении хора юных доярок — но… да, медведи на ее ушах точно потоптались от души, музыку она не поняла. Ну да и хрен с ней, в конце-то концов детишки не для нее играют, а для своих родителей, друзей родителей, просто горожан. А эта «борцуха с музыкой загнивающего запада» пусть и дальше слушает свои «Валенки»… впрочем…

Я снова немного потелепала Саше — и парень мой сигнал уловил, слегка программу концерта поменяв, после чего объявил вещь, которую я планировала уже под завязку исполнить:

— Вы все к нам на концерт пришли после тяжелого рабочего дня, поэтому сейчас мы исполним для вас музыку для расслабления!

И детишки в едином порыве (то есть все же «как на репетиции», по очереди вступая) начали играть произведение скорее всего уже никогда не получившей в будущем мировой известности группы «Унылая хандра» под названием «Ночи в белом атласе». То есть «Nights in the White Satin» группы Moody Blues (я-то английский понимала без словаря и мне тут безграмотные переводчики не требовались для понимания «контекста»). Не песню исполнили, а именно симфоническую пьесу: я все же понимала, что если пионеры исполнят ее «со словами», то из-за присутствия здесь Фурцевой мы даже доиграть концерт не успеем. А исполнение я «содрала» с королевского симфонического оркестра, и получилось, на мой погляд, даже чуточку лучше: все же бабуля Фиделия инструменты-то не на барахолке для меня покупала! У меня тут даже оркестровые скрипки были на уровне тех, что британцы солистам своим давали… поглядеть, но руками не трогать!

Дальше концерт шел по плану, и я уже успокоилась: министриха больше рожу не кривила, сидела спокойно и даже периодически ободряюще головой кивала… но мне все же чего-то не хватало. Да, похоже, сидящий рядом с Фурцевой мужик в музыке все же что-то понимал и он периодически тетке что-то на ухо шептал — а школьники-то играли не абы что, а лучшие произведения из тех, что в следующие лет десять, а то и пятьдесят еще напишут, и играли они всяко не хуже, чем какой-нибудь большой симфонический оркестр всесоюзного радио и центрального телевидения (и, мне показалось, это даже до Фурцевой дошло). Но мне точно чего-то не хватало, а вот чего — я сообразила только когда уже первое отделение к концу подходило: Фурцева люто и абсолютно иррационально ненавидела зарубежную именно популярную музыку, и исключительно из-за ее запрета не состоялись в СССР гастроли битлов: она заявила, что у них «музыка паршивая». То есть она качество именно музыки Битлов другим словом назвала, сугубо рабоче-крестьянским, просто в газетах это слово у СССР печатать все же запрещалось. С ее подачи их музыку клеймили в советской прессе, а раз так… в конце-то концов я тут Гадина или кто?

Я — Гадина, а детишки — они у меня очень на многое способны, и даже не потому, что я в них «музыкальные знания вкладываю», а потому, что им нравится делать то, что они делают! Я тут детишкам только помогаю немножко… но теперь настал их черед мне немножко помочь. Тем более, что одну вещь мы на репетиции один разок отыграли и всем она вроде бы понравилась. Причем понравилась не потому, что они ее сыграть сумели, а просто понравилась. А то, что к концерту ее школьники готовить не стали — а я–то тут на что? В конце-то концов все они у меня здесь в лобик поцелованные, коннект со всеми устойчивый, как ими «управлять» я представляю… разве что раньше сразу ста тридцатью школьниками одновременно я еще управлять ни разу не пробовала, но все когда-то случается в первый раз. Чучелка-то обещала, что я смогу сразу двести пятьдесят четыре человека под контролем держать, так почему бы сейчас эту технику не попробовать? Когда я «вела» пару десятков детишек одновременно, у меня в голове они как юниты в какой-нибудь игрушке-войнушке словно на экране отображались: безликие, но идентифицируемые…

Я напряглась (сильно напряглась), построила в голове картинку… каждому юниту «сформулировала задачу» — и на сцене, без объявления новой пьесы, началось действо. Саша сел за рояль, пару секунд подумал и запел: «Пой, друг, не вешай нос»…

Конечно, из меня поэт как та самая знаменитая пуля, но память чучелка мне действительно сотворила уникальную, и я просто сассемблировала из кучи любительских переводов и пародий на «Hey Jude» что-то относительно приличное (местами все же «для благозвучия» вкорячив парочку «собственных рифм»), ну а все прочее «артистизмом и сценическим движением» ребятишки взяли. Ну и самой музыкой: она же на самом деле гениальная у сэра Пола получилась. Получится. То есть уже не получится: да уж, Гадина я самая настоящая получилась… да ну и ладно. Общую канву исполнения я взяла из того, что самой увидеть довелось, на концерте, который мне повезло в свое время посетить, «эмоцию» — уже от увиденного на Ютубе концерта Маккартни в Буэнос-Айресе, двадцатых уже годов вроде, а «сценическое движение» — сама придумала, причем уже после того, как песня началась. То есть я, управляя детишками на уровне подсознания, думала, «как бы все покрасивее обставить» — и придумала: когда собственно песня закончилась, барабанщики, как и «на настоящих концертах» просто отстукивали ритм, а весь оркестр, положив инструменты, продолжил петь припев, который подхватывала выходящая на сцену «вторая смена». И в какой-то момент его пели все сто тридцать человек… и уже половина зала. А Саша (как и сэр Пол на концерте) поющими «руководил»: «а теперь только настоящие мужчины поют», «отлично, а теперь одни красивые женщины» (тут к барабанам бас-гитара подключилась), «вы молодцы, а теперь все вместе»… — а тем временем «вторая смена» расселась по местам — и последний раз припев был исполнен уже под музыку полного симфонического оркестра. Причем даже Фурцева поддалась этому «массовому помешательству»!

Здесь я использовала довольно старый трюк: «вторую смену» я запустила на сцену не из-за кулис, а через зрительный зал, и петь они начали еще в проходах. Причем пели «взрослыми голосами», так что зрители, смотрящие все же на сцену, просто слышали, как «кто-то рядом уже поет», а так как в песне звучал и прямой призыв «пой с нами, сделай жизнь прекрасней», то многие буквально на уровне подсознания к хору присоединились, тем более что «слова учить не требовалось». Ну а затем пошла «цепная реакция» — и вскоре весь зал в едином порыве…

В общем, у детишек получилось замечательно, а я, вся погруженная в мысли об «эффектном завершении», все же от «оригинала» отвлеклась и сумела «не передать» исполнителям, что в использованной мной пародии было слово не «пой», а «пей» — а теперь очень надеялась, что никто так песню переделывать уже не станет: созвучие-то «ушло»…

А ведущий — уже Вася Дубровский — после того, как прозвучала кода, объявил… То есть он еще минут пять подождал, пока аплодисменты стихнут, а потом объявил:

— Вот так, не успело закончиться первое отделение нашего концерта, как началось второе. И сейчас мы все же сыграем для вас музыку уже классическую. Но будем ее не исполнять, а именно играть: музыка нужна для веселости души и ее… в нее нужно играть, чему нас наша учительница и научила. А вот как хорошо она это сделала, вы сейчас и услышите…

Вторая часть концерта прошла при гораздо большем оживлении в зале, и — хотя дети в основном исполняли именно «классику» (хотя все же большей частью в рок-варианте) — публика была очень довольна. Так что сам концерт еще минимум на полчаса затянулся: программу-то школьники явно решили целиком отработать, а мы при планировании не учли того, что после каждой композиции приходилось по несколько минут ждать, пока аплодисменты стихнут. Ну и завершение тоже получилось… неплохим: после исполнения последнего произведения народ начал в ладошки стучать уже крайне настойчиво, вызывая оркестр «на бис», и дети просто стояли в легкой растерянности на сцене и кланялись, кланялись… до тех пор кланялись, пока Екатерина Алексеевна не вышла на сцену сама и не предложила им «на бис» снова исполнить «Hey Jude»… В общем, последнее исполнение затянулось уже минут на десять, причем минуты три, а то и четыре пели уже только зрители (а самые хитрые детишки начали потихоньку со сцены уползать).

Фурцева снова присоединилась к поющим зрителям, и я подумала, что насчет стаи медведей немного ошиблась: голос ее (командный, громкий, хорошо поставленный) я и из-за кулис неплохо различала, и в целом она в ноты все же попадала… Но все когда-нибудь, да заканчивается, так что и этот концерт закончился…

И начался «разбор полетов»: Фурцева решительно прошла за сцену, где по ее распоряжению «сопровождающие лица» отловили Эльвиру Андреевну и поставили директрису перед светлы очи министра культуры. И на прямой вопрос Фурцевой Эльвира Андреевна выдала «заранее заготовленный ответ»:

— В соответствии с положением о самодеятельных ансамблях — а Фурцева-то пыталась всю культуру перевести «на самодеятельность», так что ответ директрисы пришелся исключительно «в кассу» — мы концерт такого самодеятельного коллектива и устроили, потому что недавнее выступление этого коллектива на концерте в честь годовщины Октября нашим гражданам очень сильно понравилось и мы получили многочисленные обращения с просьбами сделать такие выступления регулярными.

— Но, как я заметила, билеты на концерт вы за деньги продавали.

— Конечно, ведь расходы Дворца культуры на такие выступления мы обязаны покрывать из выручки. Все делается в полном соответствии с инструкцией Министерства культуры от ноября шестьдесят второго года за номером…

— Я сама ее знаю, а кто этим коллективом руководит?

— Позвольте вам представить руководителя этого коллектива, — Эльвира Андреевна сначала показала рукой на меня, все еще сидящую за кулисами на стульчике, а затем, видя, что я с этого стульчика и встаю-то с огромным трудом (все же силушки я немало потратила), совершила настоящее чудо: она нашей министрухе просто назвала мое имя и фамилию. На одном дыхании назвала, причем ни разу не сбилась и ничего не переврала. Наверное, долго учила: она действительно все министерские культурные инструкции наизусть практически знала и, чтобы к «вознаграждениям», которые Дворец собирался детям предоставить, ни у кого претензий не было, она меня взяла как раз «руководителем музыкального самодеятельного коллектива» на полставки по совместительству — а для этого нам пришлось трудовой договор заключить, в котором я была «полностью записана». Понятно, что зарплата получалась чисто символическая, но теперь детишки все проходили как участники официальной самодеятельности, и им Дворец с выручки от концертов мог и костюмы приобретать, и инструменты заказывать, и многое другое, требующее приличных затрат, проделывать. Но — что для руководства Дворца было тут самым важным — можно было за выступления деньги со зрителей брать. Мне всю эту схему директриса очень подробно расписала, так что я в нее полностью вписалась: моя личная выгода тут заключалась в том, что все мои инструменты теперь по официальному договору хранились во Дворце и их даже милиция охраняла! Причем милиции это тоже понравилось, хотя и не сразу, мне даже пришлось обратиться за помощью к своему куратору из КГБ. Но когда начальник городской милиции пожаловался, что «у него просто людей нет охрану такую обеспечивать», уже на следующий день «сверху» пришло новое штатное расписание с десятком дополнительных милицейских должностей, и все сразу стали счастливы.

А Эльвира Андреевна желаемого результата достигла: Екатерина Алексеевна, выслушав мое имя-фамилию, на некоторое время зависла — и я успела к ним подойти. И ответить на ее вымученный вопрос: «это кого вы так обозвали?»:

— Это Эльвира Андреевна никого не обозвала, просто у меня фамилия такая. И имя.

— Ну… хорошо, а у вас есть разрешение на исполнение… на публичное исполнение музыки требуется разрешение Минкульта!

— Я — член Союза композиторов, и по положению имею безусловное право свои произведения исполнять, в том числе и публично. А сейчас у меня состоялся самый первый концерт в СССР, и, насколько мне известно, Андрей Андреевич его одобрил: все же первое исполнение в нашей стране произведений очень известного за рубежом композитора, то есть меня. А так как я еще по совместительству в МИДе работаю, то мне достаточно разрешение собственного министра.

— Что значит «первый в СССР»? И где это за рубежом вы «очень известны»?

— Мои произведения постоянно исполняются в странах Западного полушария, что серьезно повышает авторитет Советского Союза в этих странах. Очень серьезно: насколько мне известно, мои произведения ежедневно исполняются сотнями коллективов музыкантов, а на пластинках в Аргентине, Бразилии, в Мексике, США и в Канаде, ну и странах поменьше, они вышли тиражом свыше пяти миллионов экземпляров. Насколько свыше, я не в курсе…

— Так, а почему об этом у нас в министерстве ничего неизвестно? Кто вам вообще дал право свои пластинки там издавать?

— Про министерство я ничего сказать не могу, а распространением моей музыки в западном полушарии занимается моя бабуля… аргентинская бабуля: она сама известный дирижер, а так как я с точки зрения тамошних законов еще несовершеннолетняя гражданка Аргентины, именно она и управляет всеми правами на мою музыку. За границей она управляет…

— Вы — гражданка Аргентины? А почему… — она с негодованием повернулась к Эльвире Андреевне, но я постаралась ее гнев пригасить:

— Я гражданка СССР, причем здесь вполне уже совершеннолетняя, но еще я и гражданство Аргентины имею, что помогает моей работе в МИДе. Но так как в СССР я вернулась недавно, то даже на полный концерт музыки написать не успела, а тут исполнялась лишь та, которую я уже здесь написала.

— Что значит «недавно»? Как я поняла, все первое отделение исполнялась ваша музыка, а это композитору работы на пару лет…

— Разные бывают композиторы. Я вернулась в СССР в это лето, а музыку детям давать начала только в сентябре…

— Так, секундочку, дайте эти новости обдумать немножко… То есть тем, что сейчас тут исполнялось, ваша бабушка распоряжаться права уже не имеет?

— Они пока этого даже не слышала. Но мне эта музыка самой понравилась, и если я захочу ее выпустить на пластинках… Бабуля Фиделия инструменты для нашего ансамбля за свои деньги покупает, ей дополнительные деньги точно не помешают: в школе, где я работаю учителем, родители очень недовольны тем, что я других детей в ансамбль не принимаю, но у меня на большее количество детей просто инструментов нет!

— Инструменты… инструменты министерство для вас купит, тут расходы невелики. Те же скрипки — ну сколько они стоят? Даже хорошие рублей двадцать семь, если я не путаю, да и остальное…

— Извините, Екатерина Алексеевна, я не могу допустить, чтобы мои дети играли на дровах. А хорошие скрипки все же стоят несколько подороже…

— И сколько, по вашему?

— У меня четыре скрипки Страдивари, их бабуле удалось купить действительно не очень дорого, от семидесяти восьми тысяч долларов до ста десяти за штуку. Две Гварнери, по девяносто тысяч, альт Амати за семьдесят две. Да и духовые… вы представляете, сколько стоит платиновая флейта? А у меня в оркестре таких три штуки… пока.

— Вы… вы шутите?

— Какие уж тут шутки, охраной инструментов даже КГБ вынужден заняться, что само по себе сильно мешает репетициям.

— Я думаю, что ваши инструменты…

— Они не мои, они являются собственностью бабули, она мне их просто поиграть дала… ненадолго.

— Жаль… но если мы захотим вашу музыку выпустить на пластинках в СССР…

— Я возражать не стану, если выпуск будет на тех же условиях, что и для других музыкантов. Правда, все же с одним дополнительным условием.

— И каким же? — видно было, что я своим упоминанием бабули успела обломать сразу несколько пришедших в голову Фурцевой затей и она все еще обдумывала «разные варианты».

— На пластинках обязательно указывать, кто является автором музыки и слов. Но так как полностью мое имя ни на какую пластинку не влезет, пусть там ставят одну мою фамилию.

— Ну, если вы так просите… я согласна на это условие, — довольно усмехнулась руководитель советской культуры.

— Вот и отлично! А теперь, с вашего позволения, я пойду: надо все же за инструментами проследить…

И уходя, я услышала, как Фурцева у директрисы спросила:

— Что ей так фамилия-то уперлась? Кстати, какая? — а после тихого ответа Эльвиры Андреевны министерка просто взревела: — Что⁈ Вы это серьезно⁈

А я, проходя по фойе, услышала, как одна зрительница с довольным видом говорила другой:

— Теперь мы можем всем хвастаться, что пели в одном хоре с Фурцевой.

— С какой?

— С министром культуры, это она там, на первом ряду сидела…

— Да ты что?

Неделю после концерта меня никто не трогал, а затем по мою душу приперлись люди из «Мелодии», которые получили распоряжение по выпуску «моей» музыки на пластинках. Но за эту неделю мне успела придти еще одна «посылочка» от бабули, поэтому переговоры с пластиночниками прошли для них необычно:

— Вы что, смеетесь? Я не потащу детей в вашу задрипанную студию!

— Но есть указание товарища Фурцевой…

— Она что, велела детей к вам тащить? Вы головой-то своей подумайте: они в вашей студии просто не поместятся! Давайте так сделаем… у вас какие магнитофоны в студии используются?

— А вам какая разница?

— Такая: я вам готовые фонограммы просто на пленке принесу. И поверьте, у меня они получатся куда как лучше, чем вы сами сделать сумеете.

— Вы хоть понимаете, о чем говорите?

— Я-то понимаю, а вот вы… давайте пройдем, я вам кое-что покажу… вот сюда заходите. Ну, как?

Бабуля мне прислала новейший микшерский студийный пульт со всей необходимой обвязкой и с пятью разными студийными же магнитофонами. А так как я вообще-то по профессии была схемотехником и понимала, что там к чему, то уже придумала, как все это железо прилично так улучшить (для чего американских транзисторов у бабули заказала с полтонны). Правда, быстро такое проделать было все же нельзя, но я-то точно никуда не спешила. То есть спешила, но все равно «время еще было»: я зарубежников собиралась грабить начиная года так с шестьдесят седьмого (то есть их произведения воровать, с шестьдесят седьмого появлявшиеся), и уж минимум год на «железо» у меня точно был. Правда «мелодиевцем» я про грядущие улучшения даже говорить не стала, им и увиденного хватило, чтобы больше не возникать, и мы договорились, что к началу февраля я им фонограммы передам.

Но полностью отдаться творчеству сразу не получилось: следом за «музыкантами» ко мне приперлись деятели телевизионных уже искусств: Фурцева решила, что выступление детишек нужно перед Новым годом по телевизору показать. По счастью, показывать телевизионщики решили все уже в записи, и пришлось с ними крутиться в ДК, где они всю свою аппаратуру с матюгами устанавливали. То есть они и на аппаратуру свою соответствующие слова изрыгали, и на меня тоже: я у них потребовала все микрофоны подсоединить к своему пульту — а они к нему по параметрам не подходили. В конце концов и эту проблему решили: у меня разных микрофонов уже сотни три имелось, но нервы мы друг другу попортили изрядно. То есть я им попортила, а они только думали, что попортили и мне: я, чтобы лишних переживаний не переживать, просто включила «данную мне чучелкой безэмоциональность» — что, мне кажется, телевизионщиков еще сильнее бесило. Однако, когда запись прошла, все они — и техники, и ведущие концерта — ко мне подошли с выражением глубокой благодарности. Причем совершенно искренней…

А Николай Николаевич Месяцев к новогодней программе телевидения тоже отнесся «творчески». Все же председатель Гостелерадио сам когда-то был чекистом, а их «бывших» не бывает, и ко мне он (лично, особо это не афишируя) относился как к «коллеге». И сам приехал к нам к ДК на запись концерта посмотреть — а затем принял «волевое решение». И тридцать первого декабря в шесть вечера по центральному телевидению начался концерт оркестра «Барабаны Страдивари». А закончился он в половину одиннадцатого (да, я много всякого навспоминать успела и детишкам «передать»). А вот что началось уже с первого января шестьдесят шестого, мне уже вспоминать хотелось не очень. Впрочем…