Гадина

Глава 14

Двадцать пятого во Дворце мы начали запись концерта к первому мая, а еще двадцать третьего я смоталась на ВСГ, только не на саму всесоюзную студию грамзаписи, а в пристройку, где делались все матрицы для всех пластинок, выпускаемых в СССР. В общем, я там и раньше бывала, но «так низко еще не опускалась» — то есть на добиралась до производства, где лаковые диски нарезались, а сейчас именно туда и отправилась. И меня, наверное, и в этот раз бы в «святая святых» не пустили — ну, если бы я на электричке приехала в Москву или вообще на своей «Победе». Но я же не полная дура и приехала туда на шестисотом мерседесе, так что спустя уже пятнадцать минут мне экскурсию по этой мастерской проводил лично Борис Давидович Владимирский, являющийся замдиректора «Мелодии».

Ну что могу сказать, на производстве все было как у классика сказано: бедненько, но чистенько. То есть бедненько не потому что «все плохо», а потому что на работу тех же рекордеров денег не хватает и во время моего «высочайшего визита» два из имевшихся там четырех стояли в ожидании запчастей. А запчасти не спеша ехали аж из Дании: рекордеры для высококачественных (то есть именно долгоиграющих и виниловых) пластинок тут стояли датские, производства компании «Ortofon», и в них вообще все было датское, включая очень непростые резцы. Резец, конечно, о лак как-то не очень быстро тупится — он же вообще алмазный был, и теоретически его может на многие годы хватить, но на практике и они довольно часто из строя выходили: головку-то рекордера каждый раз перед новым диском чистили специальными щеточками от стружки, оставшейся от предыдущего диска, но щеточки были как раз не вечными — и тоже очень недешевыми: например, та, которой нужно было чистить стружкоотводящий канал, если там стружку заклинивало, одна стоила около тысячи крон, или почти сто восемьдесят долларов, а полностью изнашивалась она где-то за десяток прочисток. И люди чистили каналы обычными проволочинками — когда успешно, а когда и не очень. Самое для меня странное заключалось в том, что проволочинки для прочистки специалисты, эти установки обслуживающие, брали как раз из прилагаемого комплекта «расходных материалов». Но этими проволочинками резец нужно было чистить на специальном ручном станочке (который тут же, рядом с рекордерами и стоял), и переставить головку с рекордера на станочек можно было вообще за минуту. Вот только поставить его потом обратно, с микронной точностью регулируя положение резца, было очень непросто, на рекордере для его установки вообще микроскоп был установлен — и операция на самом деле могла часы занять. Ну а если в плане стоит обработка двух лаковых дисков за сорок пять минут, на такое идти было страшновато — и головки чистили прямо ни рекордере. И не всегда успешно, порой алмазный наконечник от резца просто отваливался — но это недовольство у начальства не вызывало: если рекордер «вышел из строя», то «по уважительной причине» просто корректировали план, а новый резец стоил даже меньше, чем щеточка для его прочистки — но почему-то ни щеток, ни резцов впрок никто не закупал…

Но я-то сюда приехала не для того, чтобы «поужасаться ужасным ужасам ужасающего тоталитаризма», и все, что хотела узнать, узнала. И даже успела заехать в МИД, там быстренько написала бабуле очередное «жалистное» письмо с просьбой прикупить при случае мне рекордер датский, только не такой, какие в «Мелодии» стояли, а другой, получше: эти дорожки резали до частот в районе четырнадцати килогерц, а у датчан уже были и такие, которые двадцать обеспечивали. Правда цена на машинки с рабочими частотами была связана «логарифмической» зависимостью — ну так и я не голодранка какая, мне для меня моих денег точно не жалко.

И все это я субботу проделала, а в понедельник мы начали записывать для концерта номера, причем писали мы все это в пустом концертном зале, куда я свой пульт поставила: мне отсюда было проще детишками руководить. Из «гостей» в зале только Тамара Григорьевна присутствовала: во-первых, я ей обещала, а во-вторых, если что-то с костюмами детишек случится, то она все на лету и исправит. А чтобы и запись получилась, я перед пультом поставила сразу четыре телемонитора, на которые выводились картинки с режиссерского пульта «мобильной студии»: парень, конечно, талант в своем деле — но я-то лучше знала, что детишки выделывать будут и потому мы договорились, что я и ему буду заранее говорить, куда какую камеру направлять и когда с одной на другую переключаться. В принципе, детишек на сцене было немного, так что я теоретически могла и его просто к себе «подключить» — но целовать в лобик посторонних (причем женатых — я это заранее выяснила) мужиков в мои планы не входило. Да и вообще это было бы неспортивно, а так никто и не задумается, с чего бы он так ловко картинку переключает: ему же Гадина через микрофон все заранее сообщает…

Для начала концерта я подготовила довольно непростую для исполнения вещь, но с детишками мы ее уже частично отрепетировали, то есть я уже знала, кто из них когда может «сдохнуть», поэтому на первую вещь я солисткой выбрала Машку. Красавицу и спортсменку — ту, которая за подтягивание у Натальи Николаевны не так давно трояк схлопотала. Но трояк был именно «по здоровью» и частично «в назидание»: Машка же действительно спортом увлекалась, в школьную волейбольную секцию ходила заниматься, наша сборная пятых классов благодаря ей на городских соревнованиях второе место среди этих пятых классов заняла, даже невзирая на то, что физрук из седьмой школы в команду половину шестиклассников включил. А тогда девочка на самом деле решила, что небольшой ушиб руки — хороший повод посачковать немного… но мы этот эпизод уже прошли и забыли. А сейчас Машка, выглядящая как юная античная богиня, которая одна из целого класса все произведение десятиминутное отыграет, не померев на полдороге, должна была показать всем кузькину мать, и чтобы показ этот состоялся, я всем снова напомнила:

— Еще раз повторяю: сегодня, да и вообще до конца всех записей, основная ваша задача состоит вовсе не в том, чтобы как-то сыграть все, что мы наметили: я и так знаю, что вы сыграете на отлично. Но теперь задача усложнилась: вы должны не просто качественно сыграть, а вообще показать всей стране, что нынешние граждане, считающие себя артистами, по сравнению с вами — не что иное, как унылое… убожество. Надеюсь, больше мне это повторять не придется — но, прошу заметить, вы не будете имитировать игру взрослых людей, считающих себя музыкантами, вы будете в музыку именно играть, как дети играют во что угодно: не для показухи, а для собственной радости и удовольствия.

— А макнуть взрослых мордой, куда вы обычно хотите макать, можно? — поинтересовался Сашка Дементьев.

— Даже нужно. А чтобы макание было особенно внезапным и потому неотвратимым, вы должны сделать что?

— Прикинуться детьми! — хором ответили мои пятиклашки.

— Отлично, что мы так хорошо понимаем друг друга. И прикидываться у нас первой начнет Маша. Студия, камеры готовы, я вижу, а магнитофон? Маша, давай! Перед тобой полный зал публики… готова?

— Да!

— Вторую камеру на Машу крупным планом, третью на сцену средним… Поехали!

— В этот праздничный день над оркестр хочет для вас сыграть что-то из классики. И мы выбрали для начала вещицу довольно легкую, веселую местами. Это из оперы… нет, из оперетты, оперетты же веселые. Только я не понимаю почему их веселыми считают: там у дядьки с женой проблемы серьезные, он ее спасать бросился, а условия вокруг буквально адские… но, думаю, я не понимаю потомку что еще маленькая, а вам, надеюсь, вещь понравится. Тем более, что мы не всю оперетту играть будем, а только увертюру…

— Вторая камера, держать Машку, портретно, первая и четвертая общим планом сцену, третья медленно, за восемь секунд на Машку в портрет… она сейчас будет переходить с места на место, вторую и третью переключать чтобы она всегда была к камерам в анфас…

Ну что, Маша показала дядям и тетям, считающих себя музыкантами, их место в пищевой цепочке: увертюра к «Орфею в аду» сама по себе не для исполнения в детском саду, а Машка в одно лицо исполнила все сольные партии: на кларнете, на гобое, на виолончели, на флейте-пикколо и на большой флейте… Затем взяла в руки скрипку, сыграла как первая скрипке в интермеццо, а затем и сольную партию и уже вместе со всем оркестром великолепно доиграла часть…

Молодец девчонка! А вот Людочка здесь играла только на одном инструменте, но в данном случае самом важном: на треугольнике. Перед заключительной частью увертюры она замечательно звякнула, немного переключая ритм — и все девочки быстренько со своих мест в оркестре вышли вперед, встав, скажем, полукругом. Не совсем полукругом, это все же была, скорее, треть довольно вытянутого эллипса — но на это уже никто даже внимания не обращал. Потому что девочки, не прекращая играть, еще и танцевать начали. Вот тут-то и пригодились и пышные панталончики до колен с кружевными оборками, и юбки-трансформеры, после первого же задирания ног выше головы превратившиеся из строгих черных чуть ниже колен в яркие цветные и пышные почти до пола, очень для канкана подходящие.

Понятно, что хореограф из меня как… ну, вы поняли, так что я просто всю хореографию скопировала из выступления Фензебалетта (то есть германского телевизионного балета) с поправкой на отсутствие среди танцующих лиц мужского пола (все мальчишки играли на «тяжелых» инструментах, с которыми не попляшешь: трудно плясать с контрабасом или с литаврами, и даже с тромбонами вряд ли что-то приличное получится). А девчонки танцевали у меня со скрипками, с флейтами, Наташа с гобоем даже плясала, а Любаша Серова — с кларнетом. Поэтому еще одно изменение в хореографии пришлось сделать: руки-то у них были заняты инструментами, так что девочки, танцуя даже «в вертикальном шпагате», ногу руками не поддерживали… И ведь ни одна даже не сфальшивила за все время танца, а ведь каждой пришлось за жалкие две с половиной минуты тех самых гран па жет девелоп с приземлением на шпагат минимум дважды проделать!

Ну… да. Детишки отыграли и отплясали на все сто, а вот телевизионщики… я даже не поняла: или режиссер забыл от удивления увиденным мои команды операторам транслировать, или сами операторы в ступор впали. И что они там записали, было совершенно непонятно. Так что я запись велела временно прекратить, детишек отправила «отдыхать» в гримерки (а девочкам в любом случае требовалось переодеться, правда, пока непонятно во что). Затем я наорала на режиссера и операторов — и пересмотрела, что они все же записали. Ну, хорошо хоть что-то записали, и даже терпимо — если не считать того, что один экзерсис, который я хотела показать крупным планом, записался общим. Но — в темноте за третий сорт сойдет, ведь дети второй раз подряд такое уже не проделают, а терять еще день на запись — нет уж, увольте. В смысле, мне-то это и нафиг не надо, а дети уже успели сделанному порадоваться…

Тем более что в провале записи я и сама была виновата: я еще раз «прокрутила в памяти» выступление моих пятиклашек и вдруг осознала, что когда начался финал, я команды режиссеру уже отдавала… на гоблинском языке. Ну да, начиталась когда-то товарища Толкина…

Вот интересно события «прокручивать» в памяти: они там не как в кино, в последовательности прокручиваются, а сразу все событие целиком всплывает, со всеми деталями и нюансами, и времени на обдумывание или какие-то уточнения мне вообще уже не требуется. Удобно — но чучелка мне какую-то очень необычную память воткнула, я ей еще правильно пользоваться не научилась. Но постепенно научусь: я ведь поначалу и своей «системой управления» едва пользовалась, а теперь… даже несколько очень «побочных эффектов» освоила. В принципе, лично мне нафиг не нужных, но если посмотреть на вопрос в мировом масштабе… Нафиг! Мне еще час-двадцать концерта людям записать нужно, так что все прочие дела откладываем на потом. И тут же мне память подкинула старую, но исключительно верную максиму: никогда не откладывай на завтра то, что можно вообще никогда не делать…

Когда я немного успокоилась, ко мне подошла Людочка:

— Елена, а я ведь лучше бы Машки сплясала! — девочка пока что единственная смогла выполнить мое «условие» и уже получила право «называть меня просто по имени».

— У тебя бы сил не хватило, Машка двойное сальто, не прекращая на скрипке играть, сотворила, а ты… у тебя просто мышцы еще маленькие.

— Ну да, но сила-то мышц растет как квадрат роста, а масса тела — как куб. У меня на кило сивого веса сил побольше будет!

Ну… да, то есть я не уверена, что это так оно и есть, но именно так я детишкам и говорила: вспомнилось откуда-то «ценное замечание». А то, что дома я все это сама «для проверки» проделала, вообще не аргумент: я и полсотни миль в море проплыла, не задохнувшись… Но вот Людочку мне стало немного жалко: она чуть ли не единственная, кто к музыке всей душой стремился — и тут такой обломчик. И я у девочки спросила:

— Людочка, а ты хочешь стать знаменитой музыканткой и танцовщицей?

— Какие вы глупости спрашиваете! Нет, конечно, я хочу стать инженером-химиком, как мама.

— А музыка, танцы…

— А это чтобы просто радоваться! И друзей радовать, и маму…

— Так, ты, конечно, молодец и мысли у тебя молодецкие, а насчет танца… Тамара Григорьевна, а вы не сможете мне для девочек к среде несколько новых платьев сшить? Я вам сейчас нарисую, какие… вот, примерно так. И чтобы вторые юбки быстро отстегивались. И вот такие к платьям шапочки…

— На Людочку?

— Нет, на других… — я прикинула, кого можно будет взять на подтанцовку, — думаю, восемнадцать комплектов… нет, двадцать два.

— А юбки из чего шить?

— Даже не знаю, что-то вроде ткани, из которой девочкам ленты для бантов делают. Мне главное, чтобы они так сами стояли…

— Есть у нас ткань, дерьмо-дерьмом… прости, Людочка, жесткая, но зато не мнется и форму держит. Если для танца…

— Сделаете до среды?

— Да завтра до обеда уже сделаем, если срочных заказов в цех не поступит, конечно. Сейчас с девочек мерки сниму…

— А на Людочку вот что мне хочется…

— Тоже не вопрос… так а тут что? Впрочем, белой лайкры у нас на десять Люд хватит и еще останется. Туфли… девочка, у тебя размер обуви какой? На складе реквизита напрокат возьмем, там таких много. И это, Елена Александровна, я вам тогда счет в среду принесу, но вы уж постарайтесь, чтобы до субботы оплата прошла. А то потом минимум дней на десять все платежи задержатся. На кого платежное-то писать? На телевидение?

— Нет, мне счет-фактуру просто принесите. Я сама в кассу наличными отвезу, мне так проще будет. А если вдруг времени у ваших швей не хватит… мне все это в среду в два часа кровь из носу нужно, так что вы своим там скажите: за работу я им отдельно заплачу сколько скажете, и без ведомости. А еще… мне бы мальчишкам тоже костюмчики пошить, вот такие. Только нужно, чтобы носочки не скользили.

— Тоже можно. Вам цвет подошв очень важен? Нет? Сошьем их из тика розоватого в два слоя, а на подошвы прозрачную резину капельками приварим… Когда можно будет девочек-то обмерить?

— Ну, а нас еще с полчаса запись будет, а потом вы этим и займетесь. Или вы спешите?

— Спешила бы, и то бы не ушла: такое вообще раз в жизни увидеть можно!

— Спасибо! Итак, мальчики и девочки, а так же дяди и дяди, приступаем к продолжению. Виталий Сергеевич, я вам буду заранее говорить, куда боковые камеры направлять, а потом где-то за пару секунд до переключения буду просто номер камеры для записи сообщать. Ну что, все готовы? Начали!

В четверг рано утром Николай Николаевич позвонил Леониду Ильичу:

— Леня, вставай быстро, все бросай и приезжай в Останкино!

— И что там у тебя такого страшного случилось?

— Ты должен это видеть!

— Ты о чем?

— О том, что Гадина наша для праздничного концерта записала!

— Так первого и посмотрю, ее концерт во сколько, в девять-тридцать транслироваться будет?

— То, что ты должен увидеть, мы в эфир пускать не будем, но увидеть ты это должен до того, как мы ленту сотрем к чертям собачьим!

— Что-то сильно анти… а стирать-то зачем?

— Ну, я пока еще думаю, стирать или не стирать… чтобы в эфир случайно не ушло, и стирать мы будем, конечно же, не все, но…

— Так, ты горячку не пори. У меня сейчас пара часов есть, я приеду, ты мне все покажешь…

Леонид Ильич любил ездить быстро, а в Москве в шесть утра это и проделать не очень сложно, так что через полчаса он, вместе с встретившим его у входа в телецентр Месяцевым, зашел в аппаратную:

— Ну, что там у тебя?

А спустя десять минут он задумчиво произнес:

— Гадина — она гадина и есть, она же на наших глазах все наши оркестры с говном смешала. То, что девочки-школьницы канкан танцуют — это, конечно, не очень по-пионерски, но непристойностей Гадина не позволила, у нее с этим строго, а детишки-то вон как веселятся! А так как они при этом еще и играют музыку сами… Сами играют или кто-то за них за сценой отдувается?

— Сами, все сами. Операторы наши, когда снимали все это безобразие, от удивления дар речи потеряли на полчаса: Гадина их после крыла, сопляками неразумными в смысле обзывала и даже дебилами слепоглухонемыми, так как она хотела какой-то кусок другим планом записать, а, говорит, дети второй раз такое уже исполнить не смогут: кураж закончился. Но ей никто и не возразил даже…

— И я операторов понимаю. Но, думаю, что стирать такое тем более нельзя, раз повторить невозможно. И по телевизору это показать не только можно, но и нужно: и дети старались людей повеселить, и… мы же на весь мир этим прославим советские школы! Если в маленьком городке простые школьники так могут, то… Это все? я могу досыпать ехать?

— Ну, почти все остальное тут уже обычное. То есть для Гадины обычное, опять эти «Барабаны» классику исполняют по-новому, я после такого всегда думаю, уж не разогнать ли оркестр нашего радио и телевидения за унылость и рукожопость. Но вот под конец концерта она такое выдала! Причем режиссер наш случайно услышал, что выдала она это только потому, что девочка, как ее, Люда Синеокова, Гадине пожаловалась, что ей тоже станцевать хочется, а для канкана она просто ростом не вышла.

— И?

— Да погоди ты, сейчас пленку в нужное место перемотают… Она там же костюмы у своей закройщицы заказала, то есть точно до этого ничего такого не планировала. И работы сверхурочные портнихам из своего кармана…

— Да у нее карман побольше всего городского тамошнего бюджета, она из него постройку нового дворца для детишек оплачивает.

— Да я не о том, вот, смотри: это она в понедельник в три дня придумала, а в среду в два детишки уже и исполнили… Ну, как тебе?

— Да уж. Она и балет Большого театра в привокзальный сортир спустила. Этой Синеоковой сколько лет-то?

— Десять.

— Совсем еще ребенок… но «Знак почета» уже заслужила. Или ты иначе думаешь?

— «Знак почета» — это мальчишке, который ее держит. А ей не меньше, чем «Знамя».

— Поразбрасывайся у меня орденами! Хотя, может, ты и прав, но решать будем в ЦК, коллегиально. После того, как весь концерт ты по телевизору покажешь. Весь, ты понял?

— Как говорит Гадина, чего уж тут непонятного… Весь — так весь. А названия произведений мы понизу титрами пустим. Гадина сделала машинку забавную, если с камеры черные буквы на белом фоне передавать, то в канал картинка с другой камеры или с магнитофона идет с белыми буквами. Удобно…

— И у кого такую ее бабка купила? Одной-то, наверное, телевидению мало будет. Правда, вопрос в цену упрется…

— Гадина сказала, что коробочка эта рублей в сто обойдется.

— Так купи!

— Так не у кого! Она ее сама сделала! А схему не дает, сказала, сами смотрите в готовой…

— Не хочет секрет фирмы передавать?

— Хуже: она схему даже для себя не рисовала, из головы ящичек собрала. Из того, что под руку подвернулось, а наши инженеры там половину деталей даже опознать не смогли пока. Да и катушки разматывать и снова наматывать — дело рискованное, после такого машинка и работать может перестать…

— Коля, если она из головы ее придумала, то может и нарисовать схему из головы! Ладно, тебе все равно это не к спеху, а после праздника я ей позвоню. А еще раз этот конец концерта показать можешь?

Чтобы записать финал концерта, мне пришлось срочно кооптировать в группу парня из девятого «А», Гришу Авакумова. Невысокий такой парнишка, хотя, конечно, и повыше Людочки. Но… это про него поэт стих написал «мальчик квадратный ковер выбивает»: плечи у Гриши были как у молотобойца, да и мышцы соответствующие. Но раньше он у меня в ансамбле выступать отказывался, так что пришлось его очень долго уговаривать. Наверное, целую перемену пришлось:

— Григорий, нам для съемок нужна твоя помощь.

— Что-то тяжелое перетащить?

— Выступить, но ненадолго, на один номер.

— Это не ко мне.

— А кроме тебя, у нас никого подходящего нет, а сегодня уже последний день съемок.

— И что я вас смогу сделать? Я же ничего не репетировал даже!

— Да там все просто, без репетиции обойдемся. Ты Людочку Синеокову знаешь?

— Да ее теперь вся страна знает!

— А ты ее поднять можешь? Я имею в виду, вроде как первоклассниц на первое сентября десятиклассники носят.

— Её? Крохотулю эту? Вообще одной рукой!

— Одной рукой не надо, надо, чтобы ты ее на плечах подержал немного.

— Рад бы помочь, но мне просто некогда: мать ругается, что у меня с математикой неважно, я сегодня позаниматься хотел…

— Я тебе с математикой помогу. Так помогу, что ты ее вообще на отлично знать будешь!

— Вы? С математикой?

— А ты порасспрашай ребят, которые у меня хоть раз выступили: как у них дела с уроками? С математикой, с физикой? Я просто знаю, как объяснить так, чтобы потом у людей все в голове сразу уложилось. Так, ты вообще сегодня здоров? Вроде да…

— А что?

— А то, что не напрасно ли я тебя уговариваю: больной мне помочь точно не может. Но, вижу, не напрасно, а математику я тебе уже сегодня объясню, после съемок, причем за час. Ты ведь ее уже знаешь, просто пока она у тебя в голове не отсортировалась правильно… У нас начало съемок в два.

— У нас в два шестой урок только заканчивается.

— А что там у вас? Биология? Я тебя отпрошу, а потом и по биологии помогу пропущенное наверстать. Ну что, пойдем?

— Это во дворец?

— Сначала в кабинет биологии, тебя отпрашивать…

Людочка была девочкой не толстой, а наоборот довольно худенькой, в ней, наверное, и тридцати килограммов не было. А Гриша — парнишка очень крепкий, справится. Так что в среду к съемке я приступила совершенно спокойная. Тем более спокойная, что мы уже успели записать (я специально проверила хрономентаж) восемьдесят две минуты. Немножко, конечно, за лимит выбьемся, но не критично. И когда все подготовились, я, сидя у пульта, очень спокойным голосом скомандовала:

— Ну что, все готовы? Магнитофон… запись пошла, внимание, камеры, поехали!

Людочка, вся из себя в розовом костюме, объявила:

— Поскольку концерт у нас был классической музыки, было бы неправильным забыть замечательного русского композитора Петра Ильича Чайковского. Но концерты его… слишком уж длинные, да и прославлен он больше музыкой к балетам. А балет — его же и танцевать надо, а раз мы с танца начали, танцем и закончим. Правда, мы всего лишь дети, и нам с балетом Большого даже тягаться смысла нет, так что спляшем мы по своему, по-детски. Так, как мы его понимем…

Людочка неторопливо ушла за кулисы (и там бегом бросилась переодеваться), а в зале раздались «чаруюшие звуки» танца маленьких лебедей. Вот только на сцены вышли совсем не лебедята: четверо мальчишек, едва сдерживаясь от хохота (я это хорошо чувствовала благодаря loopback’у) исполнили «танец маленьких лягушат»: я просто «украла» постановку у китайского акробатического балета. И мальчишки мои станцевали не хуже, а затем…

Как там у классиков: воровать — так миллион. Жалко, что не довелось мне живьем или хотя бы целиком этот балет в китайском исполнении посмотреть, так что выдали мы только четыре номера. И я после каждого запись останавливала, девочки меняли диспозицию, и мы продолжали «без перерывов». А Гриша и Людочка солировали, но и остальные девочки «накал страстей» поддерживали нехило: в первом номере, когда у них юбки до полу были, они передвигались по сцене как будто плыли: я этот трюк из знаменитой «Березки» утащила. Но, боюсь, публика это не оценит… с первого раза: то, что выделывали Людочка с Гришей, просто завораживало. А когда девочка, стоя в вертикальном шпагате на голове — у Гриши, не на своей, еще и вращаться стала, я у себя за пультом чуть сама не заорала от восторга. А в финальной сцене у меня даже визг в глотке закончился…

Шапочку специальную я сама для Григория сделала, и ему она понравилась. А вот Людочка — не очень: слишком уж, по его мнению, она тяжелой оказалась. Парень мне пожаловался, что теперь у него на плечах синяки неделю не пройдут. На что я ответила:

— Это такая плата за хорошее знание математики. Ну что, запись концерта закончена, пошли учиться?

— Ы… это, а можно завтра?

— Завтра — можно, и учти: я тебя теперь хоть из-под земли достану, потому что свои обещания всегда исполняю.

И обещание я свое исполнила, что было очень нетрудно сделать: он же на самом деле математику знал, просто слишком уж учительницу боялся. А я знала, что он знает, и что боится — тоже знала: оказывается, я через этот loopback могу про человека очень много интересного узнать. Ну, если захочу, конечно — но знать я это буду ровно до момента завершения контакта. А потом даже моя уникальная память мне ничего подсказать уже не сможет… Или все же сможет?

В пятницу и субботу ничего интересного вообще не было: я, конечно, с детишками в школе всякую музыку послушала, много им про нее рассказала — обычная школьная рутина. И про запись концерта меня никто не расспрашивал, наверное знали, что я ничего все равно не расскажу — а детишки тоже молчали, я с ними заранее об этом договорилась. С ними — после того, как они у меня в гостях побывали — договариваться вообще о чем угодно стало просто. Но работа есть работа, после записи мне даже толком отдохнуть не удалось. Так что я даже половину воскресенья проспала и не посмотрела по телевизору ни демонстрацию, ни дневной концерт. А вот вечером я все же телевизор включила: одно дела свой концерт на мониторе смотреть, пытаясь заметит огрехи — и другое дело просто его смотреть и наслаждаться. А перед самым ачалом этого концерта мне позвонил лично Леонид Ильич и просил:

— Гадина, ты концерт до конца смотреть будешь?

— Да, конечно.

— Я тебе могу еще позвонить, когда он закончится?

— А я-то откуда знаю? Если вы уже уснете, то, скорее всего, не сможете…

— Ох и говорящая у тебя фамилия! Ладно, спокойной ночи!

Концерт показали полностью, так что он вообще в одиннадцать-десять закончился. А через минуту зазвонил телефон — вот только на том конце провода оказался совсем не Леонид Ильич:

— Добрый вечер, надеюсь, я вам не разбудила. Это Елена Александровна, и я хочу сказать, что завтра в четыре вас ждет у себя ваш начальник.

— Это кто? Зав РОНО? Или даже Андрей Андреевич?

— Нет, вас ждет товарищ Семичастный. Машина за вами приедет в пятнадцать часов…