Гадина

Глава 2

Вообще-то в советских школах предмет «пение» должен был преподаваться с первого аж по восьмой класс включительно. Но «кому должен, всем прощаю»: мало где это пение было, так как с учителями всегда проблемы возникали. И проблемы эти обуславливались тремя причинами, из которых первой была копеечная зарплата. Потому что выпускник любого музыкального училища даже в кружке при городском доме пионеров зарабатывал больше, а уж если ему удавалось устроиться хотя бы не в музыкальную школу, а в какую-нибудь детскую студию при Доме культуры, разница просто в глаза бросалась. То есть в относительном размере бросалась, а в абсолютных рублях музыканты-учителя все равно получали копейки.

Вторая причина была, на мой взгляд, поважнее: в школе учителя пения (внутри педагогического коллектива) были чуть ли не париями. Потому что сейчас уже даже учителя начальных классов практически все имели образование высшее, а вот «певички» чаще всего за плечами имели только училище — и к ним отношение было как к «недоучкам, посмевшим влезть в образованный коллектив». А третья заключалась в том, что и школьники, кроме разве что первоклашек и второклашек, их тоже ни в грош не ставили: тут уже «родительское воспитание» детям передавалось, от родителей, которые искренне считали, что их чада прекрасно и без музыки проживут, так что нефиг время на изучение этой ерунды тратить. И по этим трем причинам, хотя в любой школе штатное расписание вакансию учителя пения и имело, оно вакансией и оставалось, заполняясь лишь изредка, то есть когда у очередной выпускницы музучилища дети подрастали до школьного возраста.

И тут в РОНО заявилась вся из себя такая я, с дипломом, между прочим, консерватории. Уверена, что в РОНО никто на написанное в документах, кроме как на мою не очень привычную фамилию, и не поглядел: им хватило выписанного на бланке советского посольства заверенной (между прочим, лично послом) копии «диплома об окончании огого какой импортной консерватории». Об окончании с отличием (это бабуля Фиделия мне такое выписала, но в Аргентине «отличие» можно было очень много за что получить — а я его получила вообще «за победу в беге на сто метров», но в дипломе-то не было написано, за что). И наверняка в РОНО никто даже не знал, что мне всего восемнадцать. А так как клерки в РОНО каждый год регулярно получали изрядных люлей от министерства за «незаполненные вакансии», меня на работу оформили мгновенно, причем позволив самой школу для работы выбрать. Ну я и выбрала ту, что поновее — в надежде, что там по крайней мере еще не успело все развалиться. И точно зная, что все новые школы в стране старались обустроить и оборудовать максимально хорошо, то есть чем новее школа, тем изначально в ней все более качественное.

Ну, в принципе так оно и было: я ведь предварительно пару школ посетила — и обнаружила, что в них для занятий музыкой хорошо если по расстроенному пианино имеется, а вот в той, которую я выбрала, даже рояль поставили. Правда, с роялем я до начала занятий познакомиться не успела, но сам факт!

А так как я на работу оформлялась через РОНО, в школе тоже никто не знал про мой возраст — а я данный факт озвучивать пока не собиралась. И правильно не стала молодостью хвастаться: мне тут же директор предложил и классное руководство взять — а это и копеечка дополнительная (на что мне вообще чхать было), и возможность с родителями учеников поближе познакомиться. И последнее было точно нелишним: я по магазинам окрестным уже походила и поняла, что кое-чего очень нужного в них купить не получится. А если у каких-то родителей найдутся какие-то связи… впрочем, пока что мне было и так неплохо: класс я получила (как раз пятый «Б»), с кем поработать на предмет проверки чучелкиных обещаний, я нашла — ну а дальше будем посмотреть. Планов-то я себе нафантазировала просто море необъятное, но у меня с фантазией завсегда было более чем, а теперь вроде появился шанс фантазии и воплотить.

Я оглядела класс: дети как дети, вполне адекватные в большинстве своем: вон как пыжатся, стараясь не расхохотаться мне в лицо. Только один молодой человек, изобразив скучающую физиономию, поднял руку, и, когда я ему разрешила задать вопрос, поинтересовался:

— Так что, вас можно просто Гадиной называть?

— Ну да, вообще-то у меня фамилия именно такая. Но напоминаю: при обращении ко взрослым, если вы его называете человека по фамилии, нужно добавлять слово «товарищ»: например, товарищ Иванов или товарищ Гадина. А когда человек просто в разговоре упоминается, слово «товарищ» можно и не добавлять. И я вам даже разрешу обращаться ко мне вообще только по имени — но не всем, а тем, кто мое имя полностью сможет без единой ошибки вслух повторить, уложившись при этом в минуту времени. Но не сразу, а после зимних каникул.

— То есть вы думаете, что на произнесение имени «Елена» может минуты не хватить? — ехидным голосом поинтересовался тот же мальчик.

— А я сказала «полностью», то есть имя мое кто сможет целиком повторить. Имя у меня испанское, довольно длинное… но вам его пока запоминать не стоит, я его целиком напишу перед новым годом, в благодарности тем родителям, у кого дети окажутся хорошими учениками. А теперь… кто я, вы уже знаете, а теперь вы мне скажете, кто вы. Я сейчас в журнале фамилии зачитаю, и вы просто руку поднимите, чтобы я запомнила, кто из вас кто. Итак, начали: Андреев…

Первого сентября у меня уроков не было, и вообще до конца недели не было: РОНО директора порадовало тем, что вакансия заполнена, всего лишь в понедельник и до первого, то есть до среды, в школе просто не успели для уроков пения в расписании окна выделить. Но директор с завучем моему появлению очень обрадовались и успели на меня классное руководство спихнуть: других предметников на эту работенку не нашлось. Потому что школа только первый год перешла на односменное обучение: неподалеку в городке новую открыли и много учителей туда вместе со школьниками перевелись, так что по учителям образовался тут «некомплект» — а трудовика и физкультурников завуч на классы ставить очень не хотела. А так как я все же консерваторию закончила и специальность у меня «хормейстер», то они решили, что педагогической подготовки для классного руководства мне хватит. Неверно решили, но, думаю, классом руководить все же попроще будет, чем коллективом разработчиков-разгильдяев, так что… буду стараться. И за прошедший «классный час» постаралась все же понять, кого мне на воспитание подсунули.

И класс мне в целом понравился — в смысле, пятый «Б». А вот класс (в смысле уже учебного помещения) мне понравился, мягко говоря, не очень. То есть совсем не понравился: из «музыкального» в угловом классе было только вконец расстроенное пианино фабрики «Заря», еще в школе вроде был какой-то небольшой проигрыватель для пластинок. Но фиг бы с ним, с оборудованием: класс сам по себе был спроектирован очень талантливо (без шуток талантливо): комната была абсолютно «глухой». То есть в классе было тихо даже если в дальнем углу дети начали бы войнушку — но вот для преподавания музыки это никуда не годилось. И я — после того как первосентябрьские классные часы в школе закончились (то есть по окончании второго урока) поймала за шиворот завуча и с ней зашла к директору: сухонькому мужчине, изо всех сил старавшегося, как я уже узнала, сделать для школы «ну хоть что-нибудь»: кроме них я пока ни с кем в школе познакомиться не успела, да и с завучем… я ее только имя-отчество узнала, когда меня ей директор представлял.

— Добрый день, Василий Матвеевич!

— И вам того же, Елена Александровна. Как вам понравился первый день в нашей школе? — было видно, что человек вообще-то сильно делами занят, но старается быть… предельно вежливым.

— Замечательно! Мне очень класс понравился, я имею в виду пятый «Б» — и почему-то при этих моих словах и директор, и завуч посмотрели на меня… странно. — Мне другое не понравилось, но я всегда исповедую принцип «критикуя — предлагай». Так вот…

— Слушаю вас…

— Да, так вот: я прекрасно знаю, что у школы своих денег, можно сказать, и нет, и РОНО вам тоже нифигашечки не даст. Но вот пианино в моем классе — откровенный хлам. Но я хочу предложить его не выкидывать, а пока отправить куда-нибудь… в столярку: я знаю, как его привести в чувство. И ведь приведу, но пока не сделаю это — а там работенки надолго хватит — я хочу поставить в класс инструмент уже свой, очень хороший, с которым детям не стыдно будет музыку преподавать.

— Наверное, это будет можно сделать…

— Я и не сомневалась. Но дело это неспешное: во-первых, так как инструмент довольно дорогой, нужно будет хотя бы на окна поставить декоративные решетки, на это минимум месяц уйдет, а то и два. А во-вторых, помещение совершенно глухое, чтобы в нем музыку хотя бы первоклашкам преподавать, нужно там акустические экраны ставить — а на их расчет в МВТУ хотя бы, просто я там знаю к кому обратиться, тоже времени уйдет немало, а потом их еще и изготовить потребуется. Поэтому я для начала предлагаю перенести занятия музыкой в актовый зал: там акустика уже терпимая.

— А вот это не выйдет: если вы будете в зале петь на уроках, то звук другим учителям помешает вести занятия, сразу в шести или даже семи классах.

— Не помешает, если в актовом зале двери заменить. Сейчас-то там простая фанера стоит, а если поставить двери нормальные, звукоизолирующие…

— Но вы же сами мне сказали, что знаете: у школы средств нет, и РОНО нам вообще ничего не даст!

— Поэтому я и предлагаю… Вам говорили, что у меня мама была первым секретарем посольства? У меня — лично у меня — есть кое-какие связи, и я знаю, как все необходимое проделать быстро и для школы совершенно бесплатно. Если получится, то уже… нет, на этих выходных они не успеют, а вот в следующее воскресенье все будет сделано. И я лично за всем прослежу, чтобы ни у кого никаких претензий к школе не возникало. А мне не доверяете, так я могу и товарищей из КГБ пригласить, чтобы они уже за качеством работы проследили.

— Вы это серьезно? В смысле, не про Комитет, а про то, что для школы все бесплатно будет? А то ведь меня в РОНО просто сожрут…

— Не сожрут, там обо всем этом и знать не будут. А вы… вам ведь даже никаких документов подписывать не нужно будет, мне вашего устного разрешения достаточно. Данного мне вообще без свидетелей, так что вы всегда сможете сказать, что ни сном, ни духом, и это все какая-то Гадина проделала.

Василий Матвеевич, это услышав, от смеха удержаться не смог, да и завуч, на него глядя, заулыбалась — хотя и не поняла, чему так директор радуется. Так что он, отсмеявшись, ей пояснил:

— Это у Елены Александровны фамилия такая: Гадина. Ну что же, Елена Александровна, лично мне замена дверей на более качественные нравится, а уж как вы там будете… среди родителей учеников субботники организовывать — пусть на вашей совести остается. Вы же классный руководитель, я вам руководить мешать не стану…

Насчет «товарища из КГБ» я не наврала: парень, который в посольстве от этого ведомства работал, вернулся в Москву и я даже знала, как его найти. А там у него с мамой отношения были вполне рабочими и уважительными, так что считала, что по мелочи он мне помочь не откажется. А насчет «связей» было интереснее: связи у меня на самом деле уже были, хотя и более чем необычные. Я же квартиры соседские не просто так выкупила: в стране Советов просто так ничего сделать было нельзя. И квартиру просто так купить было нельзя, но некоторым людям давались «определенные привилегии». Например, «людям искусства» — и я этим воспользовалась. А еще воспользовалась связями уже в МИДе и в руководство Союза композиторов прибыла с «рекомендацией», подписанной товарищем Громыко. С рекомендацией, в которой черным по белому было написано, что товарищ Гадина Е. А. является автором нескольких страшно популярных за границей, особенно в странах Латинской Америке, музыкальных произведений, популяризующих в них советское музыкальное искусство, и руководство МИДа выражает глубокое недоумение тем, что столь известный композитор до сих пор не является членом этого творческого союза. Так что билет такого члена я получила вообще через день, а товарищ Громыко в своей рекомендации не наврал ни слова: я еще из Гаваны бабуле Фиделии оправила для исполнения на поминальной службе по Алеханро партитуры «See You Again» Халифы и «Candle in the Wind» Элтона Джона с переводами текстов на испанский — и с просьбой объявить их после поминальной службы «всеобщим достоянием». А бабуля-то была настоящим музыкантом, вещи оценила верно и все сделала, как я просила — и теперь эти произведения в Аргентине, да и кое-где в других странах исполнялись действительно часто. На похоронах, но ведь и эта часть человеческой жизни неизбежна…

Все же Алехандро Фелициано Руфино Гадин был начальником департамента по связям со странами Восточной Европы в аргентинском МИДе, а человеку с абсолютной памятью и навыками работы на клавиатуре со скоростью пулемета не составило труда написать довольно подробные характеристики на почти всех работников этого департамента — и МИДовцы, немного подумав (и, скорее всего, посовещавшись с другими товарищами) пригласили меня на должность «внештатного консультанта по вопросам отношений с Аргентиной», и поэтому-то я и о том, где знакомого КГБшника искать, знала — а для «своих» в МИДе любую бумагу с легкостью составляли, лишь бы это в работе помогало. И МИДу помогало, и его работнику работу работать во славу Родины.

А композитору-то уже «положена» дополнительная площадь — ну, если «условия позволяют», в смысле, если он сам ее изыщет. Но я-то знала, как их изыскать: одну квартиру я по сути просто выменяла на «Волгу» новенькую, другую — «купила за деньги», но не за рубли, а за сертификаты Внешпосылторга. Бабуля в заботе о внучке перевела мне (через МИД) пятьдесят тысяч долларов, которые я такими сертификатами в МИДе (по мере необходимости) и забирала — а тут даже забирать много не пришлось. Строго формально, передавать (или тем более перепродавать) сертификаты категорически запрещалось, но я и не передавала их никому, а просто с товарищами в «Березку» заехала и там им купила все, что они захотели, сама купила… Ну а чисто юридически я, как член, просто приобрела две небольших кооперативных квартиры в Москве «под студии» (оказывается, еще были в уже выстроенных кооперативов пустые, никем не приобретенные квартиры!) и быстренько их поменяла на нужные мне. Все просто… вот только соседские квартиры были абсолютно убитыми (и я не поняла, как за десять с небольшим лет в принципе так жилье можно изговнять), но мне добрые дяденьки из МИДа подсказали очень удивительный «вариант». То есть сказали мне, где можно очень качественный ремонт заказать — и я скаталась на Мосфильм. Там зашла к директору — довольно склизкому товарищу Сурину, пожаловалась на то, что никто мне квартиру под студию переделать не может, сообщила, что бабка моя — директор консерватории в Байресе, а отец был начальником департамента в МИДе (не нашем), и закончила тем, что если у него есть желание устроить гастроли в Аргентине, то мы можем друг другу помочь. А на Мосфильме декорационный цех не то что квартиру какую-то отремонтировать мог, они дворец с легкостью выстроить были способны… В общем, мы договорились «о небольшом ремонте», а затем я приехавшей бригаде объяснила, что, собственно, хочу и добавила, что если они все сделают так, что мне очень понравится, то каждый в бригаде получит сотню рублей сертификатами березковскими (ну а бригадир — две с половиной сотни). И с этими же ребятами я договорилась и о новых дверях в актовый зал. За работу (и за все, что они у себя в мастерских делали) я платила наличными рублями (советскими), так что заказать «дополнительные двери» оказалось более чем несложно: все же официально через кассу проходило и никаких претензий никто никому предъявить не мог. А то, что я им за работу по воскресеньям приплачивала — так то вообще «частная договоренность», такие в СССР закон не запрещал. К тому же я не для себя, а для школы…

А мастера на Мосфильме были действительно профессионалами, и разбирались не только в деревяшках. Мне они подсказали, что паркет из дров, который в актовом зале был положен, и тем более дощатая сцена тоже звук изрядно «съедают», так что двенадцатого сентября, когда они нужные двери поставили, я в актовый зал не «переехала». Василий Матвеевич знатно так прибалдел, когда спустя еще неделю в школу приехала довольно большая бригада, которая в зале весь паркет поменяла, а когда они уже и сцену перестраивать стали, он просто молча ходил вокруг и вздыхал. Но видел, что обещанное выполняется, причем и учебному процессу не мешает, так что то, что я творила, не критиковал — но ведь даже самый непростой ремонт когда-то заканчивается (как правило, волевым решением «пока хватит, или мы вообще никогда его не закончим»), и начиная с двадцатого я занятия по пению (и музыке — так предмет в старших классах назывался) вела уже в зале. То есть с двадцать первого: по понедельникам у меня занятий не было, а двадцатого я скаталась в ГУМ и там приобрела несколько инструментов. Хреновых, но уж какие были, а вечером, после того, как я две скрипки и альт дома «проверила», написала бабуле Фиделии «жалостное письмо». Это было уже не первое именно «жалостное», но на этот раз, боюсь, бабуля может его не совсем верно понять: раньше-то я у нее попросила купить для меня пианино, а затем и рояль концертный, а теперь списочек отправила побольше…

Все же хреново жить без интернета, и даже без простого телефона жить хреново! То есть телефон-то у меня дома был, но пользы от него… В смысле, польза от телефона была, просто ограниченная: в Байрес дозвониться пока даже теоретически было невозможно. Так что вся моя коммуникация с бабулей шла через простые совершенно бумажные письма. Я, конечно, пользовалась «служебными возможностями в личных целях»: все письма между нами вообще шли через диппочту (я это особо оговорила, нанимаясь консультантом в МИД), и на «вопрос-ответ» уходила минимум неделя. Но уж лучше так, чем никак, тем более бабулю очень вдохновил тот факт, что с ее дипломом я устроилась учительницей музыки в советскую школу. Потому что она откуда-то знала: для этого требуется окончить минимум четырехлетнее училище, например, ту же Гнесинку, так что даже ее мнение о моей «музыкальной бездарности» полностью пропало. То есть оно пропало уже после того, как я ей партитуры отослала, но моя работа стала лишь «подтверждением того, что ее однолетний курс дает почти столько же, сколько четырехлетний в прославленной Гнесинке», и поэтому все мои просьбы, касающиеся музыки (и работы) она старалась все же выполнять. Правда, несколько своеобразно: пианино она для меня купила не «Ямаху», а «Кавай», написав мне в письме, что у «Кавая» звук мягче и поэтому для школьников такой инструмент будет лучше. Ну, не знаю… я про такие пианины вообще ничего не слышала, так что пусть будет. А вот насчет концертного рояля бабуля тоже выпендрилась, но тут уже я виновата была: написала, что нужен «концертный», а что «для школы» не написала, и она взяла рояль не за килобакс, а за восемь. А уж про «скрипичный квартет» мне даже вспоминать не хочется: по закону работники МИДа и члены их семей, возвращаясь из заграничных командировок, могли беспошлинно возить «личные вещи», но все же в пределах какой-то части полученных ими за границей зарплат — и как в МИДе будут проводить эти скрипки и виолончель, мне даже представить было страшно. То есть пошлину бы я заплатила, там копейки, на «Жигуль» (который еще не выпускался, но вовсю «рекламировался» в новостях) не хватит, но таможенники — народ болтливый, а мне не хотелось бы, чтобы кто-то знал, какие скрипки я у себя дома хранить стану…

А пока я для школы закупила скрипки в ГУМе, сразу семнадцать штук закупила. Точнее, восемь скрипок, шесть альтов и три виолончели: решила, что для начала мне хватит. Инструменты, конечно, так себе, оркестровые, причем самый что ни на есть ширпотреб — но, во-первых, народ в основной своей массе лучших и не слышал, а во-вторых, я знала, как их «исправить». Я где-то когда-то слышала, что обычно скрипичные мастера сами неплохо на скрипках играть умеют, а чучелка, похоже, мне вкладывая в голову (или во что там еще) «умение играть на инструменте», воспользовалась матрицей (или даже несколькими матрицами) именно мастеров-скрипкоделов. Так что я на самом деле знала, как из этого сделать конфетку, но с этим можно и не спешить. Сначала нужно понять, не наврала ли мне чучелка насчет второго желания — но проверять это мне было пока что страшновато…

Двадцать четвертого сентября в школу пришла интересная посылка, причем на мое имя. А интересной она была тем, что ее доставил грузовик Кунцевского автохозяйства междугородних сообщений, причем доставили ее прямиком из Берлина. А вот как все доставленное в Берлин попало, я уже не интересовалась: не до того было. А приехало сразу много интересного, и самой массивной вещью в посылочке был как раз концертный рояль (и бабуля почему-то выбрала белый). А кроме рояля мне доставили несколько электрогитар, весьма неплохую ударную установку и небольшой электроорган «Вокс-Континентал». А еще шесть «комбиков» и четыре отдельных двухканальных усилителя с отдельными же колонками. И все это было мило и хорошо, только все, что можно поднять и унести, не надорвав пупок, пришлось срочно прятать в кабинете физики на втором этаже: там комната-«лаборатория» по крайней мере запиралась качественно, и шкафы в ней были «пуленепробиваемые». То есть все же простые деревянные, но с запорами «исключающими несанкционированное проникновение со стороны опытных школьников»…

Пришлось снова бежать на соседний завод и там срочно заказывать «спецмебель» для актового зала: если занятия каждый день почти идут, то просто не натаскаешься инструментов. Снова — потому что я через отца одного восьмиклассника (начальника какого-то там цеха) уже заказала для ожидаемых скрипок хитрые футляры. Очень хитрые, но строго за наличный расчет и совершенно официально… после чего этот товарищ меня сильно зауважал: ведь каждый такой титановый футляр стоил почти как «Волга». Да и на их изготовление цех взял месяца два, а то и три — а вот «спецшкафы» из простой стали (вроде как броневой, толщиной в шестнадцать всего миллиметров) там вообще за три дня сделали. И не только их в школу привезли, но и установили (у задней стены зала), и покрасили в «незаметный» розовый цвет (то есть точно такой же, каким стены и раньше были выкрашены). Так что в пятницу все инструменты удалось обратно в зал перетащить (а рояль там изначально установлен был).

А так как третьего октября в стране впервые был объявлен очень важный для всех нас (то есть учителей) праздник, на педсовете было принято решение устроить в преддверии Дня учителя небольшой концерт. И почему-то при этом все остальные учителя как-то подозрительно на меня поглядели. Ну а я что? Я вроде и не против… детишки у меня уже некоторые песни даже сверх программы выучить успели…

Концерт праздничный начался в два часа, и в зале, кроме учителей, еще и родителей набилось немало. То есть мест всем все равно хватило, все же суббота — день совершенно рабочий. И концерт этот начался как любой подобный концерт в любой советской школе: сначала какие-то старшеклассники вышли на сцену и продекламировали стихотворное поздравление учителям «собственного сочинения» (то есть учителями русского и литературы приведенное в относительно приличный вид), затем ученики класса так шестого что-то спели и сплясали, а последним номером программы должно было стать выступление первоклашек, с которыми я разучивала (причем без особого успеха) еще одну поздравительную песню. Но первоклашки — они люди совсем еще маленькие, неопытные и всего боятся, так что даже на сцену большинство выйти побоялось. То есть вообще никто не пошел — а мне срывать концерт уж точно не хотелось: как говорил Штирлиц, «запоминается последняя фраза»…

А ведущий концерта — какой-то незнакомый мне десятиклассник — уже объявлял:

— А сейчас наши первоклассники исполнят веселую песню!

Какую тут веселую: детишки стоят, только что слезы из глаз не льются! И чтобы их хоть как-то успокоить, обняла первую попавшуюся, вроде бы Машу Воробьеву, поцеловала ее в лоб:

— Это не страшно, тут бояться нечего, у тебя все получится…

И вдруг почувствовала, как внутри меня что-то эдакое зажглось. А когда я так же поцеловала следующую девочку, Аню Гусеву, внутри начал разгораться еще один огонек… и третью я целовала, уже понимая зачем: чучелка ведь предупредила, что я именно сама и пойму, как «включать подчиненных». А у меня внутри возникло очень подходящее случаю воспоминание… Правда, первоклашкам гитара великовата, им потом нужно будет поменьше сделать, размером с укулеле — но это потом, а сейчас… Гитару я взяла сама, а Маша совершенно спокойно подошла к ударной установке, взяла палочки, села поудобнее, надела наушники с прикрепленным к ним микрофоном…

Да, я могу теми, кого поцеловала, управлять полностью, и они сделают, что я хочу. Не я сделаю, используя их как орудия, а они сами сделают — потому что они от меня получили нужные знания и умения. Надолго ли — не знаю, но на концерт, на его феерическое завершение, их точно хватит. Я глубоко вздохнула, Маша взмахнула палочками, Аня чуть погодя тоже вступила а затем, не переставая работать на установке, Маша запела. И все собравшиеся в зале люди в состоянии всё усиливающегося ступора от увиденного и услышанного, прослушали «Dubidubidu», когда-то написанную для Кристелл. Но у Маши получилось куда как круче: петь, играя на барабанах — это на самом деле высший пилотаж, я на такое не способна. Или все же способна? Ведь девочка-то от меня знания получила. Нужно будет проверить…