Гадина

Глава 13

Дяденьки милиционеры шли вместе со мной не потому, что они меня охранять решили, а просто возвращаясь к себе в отделение. У меня дом так стоял, на перекрестке двух улиц, и в доме напротив, через улицу, булочная моя любимая располагалась, а через другую стоял тот самый «мебельный», где я посудой разжилась. А через перекресток наискосок размещалась горбольница, и, вероятно, именно поэтому меня в булочной за медсестру принимали, хотя я что-то сестер в белых штанах там не видела. Впрочем, в последнее время такие вроде там шастать уже начали… неважно. Так вот, во дворе этого дома с мебельным магазином — в глубине двора, как раз за тем пустырем, где я строительство жилых домов наметила — горотдел милиции и разместился, так что мне с милиционерами просто по пути было, точнее, им со мной по пути. А шли они хотя и со мной, но меня никто не дергал, с вопросами дурацкими не подходил: они все же люди были взрослые, смогли заметить, что я иду злая и вся из себя задумчивая. И злая я была из-за того, что Светлану Жильцову «упустила», а задумчивая…

Задумчивость моя объяснялась просто: до меня дошло, что вся советская пластиночная промышленность полностью завязана на две совершенно американских компании. Ну, в общем-то, и хрен бы с ним, эти самые лаковые диски все же не безумные миллионы стоят. Но если весь годовой запас на «Мелодии» на мои песни и пляски потратили, то значит, что я очень много кого обделила. Очень много тех же «корифеев» — а они народ мстительный. Я же не славу народную у них забрать успела, а вполне живые деньги…

На славу этим корифеям точно плевать было: я из разговоров с парнями с «Мелодии» уже знала, что больше половины пластинок с их творениями еще в магазинах списывают как «неликвид», но их это вообще не волновало, ведь «потиражные» им платили не за проданные диски, а за отштампованные. А если их творения с Нового года уже не штампуют, то сразу «ой бяда, бяда, огорчение, разоримся, по миру пойдём»: им-то на славу давно уже на… наплевать, а вот денежки вынь да положь. И никого не волнует, что слава большинства из них давно протухла и сильно воняет, и что половина готового винила в помойки прямиком уходит, а репертуарная комиссия… Хотя какая комиссия, до нее еще лет так… несколько пройдет, а пока пластинки издаются… довольно странно. Но — забавно.

Очень забавно: если отбросить пластинки со всякими официальными гимнами и речами товарища Ленина, а так же все детские (включая учебные, конечно), то все остальные делятся примерно поровну. И одну половину полностью определяет Минкульт, а вторую — разные общественные организации, а первым в списке таких организаций стоит комсомол. Да, комсомольские организации массово посылают на «Мелодию» свои запросы, и из этого вала предложений выбирают то, что в принципе печатать не стыдно. Но выбирают не по количеству запросов на конкретные вещи, а… скорее всего, тут руководствуются принципом «кого проще будет записать» на студиях. Студий в стране много, и выбирают большей частью именно студийные «ответственные товарищи», которым, откровенно говоря, вообще плевать, будет ли хоть кто-то эти записи потом покупать.

Но зато в этой части конкуренция идет исключительно «ради славы»: за «эстраду» авторы получают, смешно сказать, по пять копеек с произведения — только не за каждую копию, а за сотню копий. То есть при среднем тираже в десять-пятнадцать тысяч авторам едва на пачку сигарет хватит… в смысле, на блок сигарет. А вот за другую половину постоянно идут уже чисто финансовые драки, и тут все же Минкульт оборону держит: две трети общих тиражей составляет «классика». Но и треть — это лакомый кусок: все же полтора миллиона пластинок в месяц, до пяти, а может до десяти миллионов «треков» — суммы-то уже более чем приличные. Но — на всех. То есть были на всех, а теперь пришла какая-то Гадина и денежки все себе прибрала. И ведь самое-то смешное, что количество выпущенных пластинок можно было бы раза в два увеличить, мощностей тиражных заводов хватило бы — но увеличить производство нельзя, так как матриц не хватает. А матриц не хватает, потому что в стране нет лаковых дисков…

И вот пока я неторопливо (и в окружении толпы милиционеров) продвигалась к дому, у меня — благодаря моей феноменальной памяти — возникла мысль. Даже не так, у меня возникла МЫСЛЬ! Но я уже до дому дошла и решила, что эту мысль подумаю все же завтра: ведь вот так, «с чистого листа» буквально, пару сотен полных неумех подвигнуть на абсолютно синхронное исполнение не самой простой вещицы было очень непросто и я здорово при этом устала. Так что я просто поужинала чем бог послал (то есть бутербродом с маслом и кружкой чая) и, «включив безэмоциональность», пошла спать. Ну да, еще пяти не было — но я действительно очень устала, причем точно не физически…

Зато в понедельник утром я проснулась как огурчик и за день успела уже три скрипки сделать! То есть, конечно, все же не сделать, а пересобрать из почти готовых деталей, которые у меня получались, когда я «лакированные дрова» дефрагментировала — но зато теперь я почти выполнила обещание, данное мною Валентине Арсеньевне. То есть по скрипкам и по альтам уже почти выполнила, но мне еще было бы хорошо и пару-тройку виолончелей сделать. Пока в студии виолончелистов не готовили, но ведь это только пока: Светлана-то Алексеевна в город не концерт посмотреть приезжала, а работать — и она, видимо, успела до начала концерта и с Валентиной Арсеньевной поговорить, и в программе «Телевизионные новости» в коротком — буквально минутном — репортаже она сообщила, что «в хоровой студии после завершения строительства нового Дворца музыки будут так же преподавать игру на виолончели, гобое и других музыкальных инструментах». Так что придется и виолончели оттиражировать — а вот гобои, видимо, нужно будет тупо купить: мне что-то подсказывало, что делать духовые инструменты я все же не умею…

Во вторник у меня были уроки, затем я со своими пятиклассниками еще раз обсудила, что мы будем людям показывать на первомайском концерте (насчет него я с Николаем Николаевичем уже договорилась, что по телевизору его покажут в записи, а играть мы будем в течение трех дней у нас во Дворце, чтобы детей не дергать — и пятиклассники мои все согласились в мероприятии поучаствовать), и вечером со спокойной душой отправилась домой. И в шесть, как обычно, включила телевизор: сейчас я в СССР испытывала острый «информационный голод», так что новости старалась не пропускать. К тому же праздник (хотя и вполне рабочий день), и я надеялась, что и кино какое-нибудь посмотрю.

Вообще-то мне телевизор каждый день преподносил маленькие сюрпризы: я никаких газет не выписывала и поэтому программу передач посмотреть мне было просто негде. И сегодня для меня таким сюрпризом стало объявления в начале «Новостей»:

— Напоминаем телезрителям, что сегодня в программе будут небольшие изменения: как и было объявлено, в половине седьмого будет трансляция праздничного концерта из Кремлевского Дворца Съездов, а в двадцать часов по многочисленным просьбам телезрителей мы целиком покажем репортаж с концерта, посвященного Дню космонавтики, который в воскресенье дал известный детский ансамбль «Барабаны Страдивари». А ранее объявленный фильм «Планета бурь» начнется в двадцать часов тридцать минут…

Интересно-интересно, что же там про нас наснимать-то успели? И сразу на полчаса: они там что, вообще все без монтажа показывать собрались? Так что я устроилась поудобнее и вперилась в экран. Телевизор у меня был, по нынешним меркам, вообще шикарный: я прикупила (точнее, у бабули заказала) немецкий «Сенатор». Вообще-то так себе телевизор (по моим меркам), но в Европе он пока был лучшим из цветных и таковым еще лет десять останется. А микросхему для переключения систем с ПАЛ на СЕКАМ я заранее себе спаяла, и она даже не всю тумбочку, на которой телевизор у меня стоял, заняла…

Ну что, концерт из КДС я поглядела: да, когда народ неграмотен и слаще морковки ничего не ел, то концерт получился даже неплохой. То есть если на экран не смотреть в каменные суровые морды исполнителей, даже можно сказать, что хороший. Настолько хороший, что я за время, пока его смотрела, успела и мясо себе поджарить, и картошечку сварить. И даже салатик спроворить, правда все проворство заключалось в открытии консервной банки венгерского производства, а потом в месиво под названием «Балатонский салат» еще и зеленого лучку накрошить (лук я в кухне на подоконнике из магазинных луковиц вырастила). Хотя вру: рыбную консерву я тоже на кухне нашла, так что сварила рис, вывалила в него «Горбушу в собственном соку», добавила полбанки майонеза и даже ложкой все перемешала, не прекращая внимать великому советскому искусству: все же у «Сенатора» динамики очень хорошие, звук по всей квартире слышно неплохо было. А когда это издевательство над советским народом закончилось, я уже сидела на кровати и вкушала чудный ужин, параллельно очень внимательно смотря прошедший концерт «со стороны».

И особых огрехов я не увидела: все же видеорежиссер нам попался профессиональный, камеры он переключал всегда к месту (магнитофон-то там всего один был, так что от режиссера, чтобы картинка получалась правильной, немалое чутье требовалось) — и я от просмотра получила… чувство глубокого удовлетворения. И да, кое-что там все же перемонтировали: «Кого не берут в космонавты» только два раза в репортаже было спето (первое «хоровое» исполнение телевизионщики вырезали — и правильно сделали, там народ еще «не втянулся»), вставки сделали из интервью, которые Светлана Жильцова у зрителей брала, причем очень к месту их воткнули. И, что мне особенно понравилось, они очень хорошо показали переход от первого куплета «Травы» к припеву: сначала средним планов операторы «взяли» сидящую за ударной установкой Таню, и в «наезде» у телевизионщиков как раз «рухнул занавес» и тут же камера в «отъезде» показала всех девчонок-барабанщиц. Я-то этого не видела раньше, так как сидела, в пульт уткнувшись — а получилось просто шикарно, и мне лишь одно осталось непонятным: то ли деятелям телевизионных искусств так повезло, то ли у этого режиссера на самом деле чутье звериное…

Впрочем, это вообще неважно: шоу получилось. Настоящее шоу, а не унылый концерт. Но как телевизионщики ни крутились, из получасового представления, если из него «лишних» семь минут вырезать, никак репортаж на тридцать минут не сделать. И они поступили проще: когда собственно репортаж закончился, камеру переключили на студию, в которой сидела Светлана Алексеевна и еще один хорошо мне знакомый (по фотографиям и фильмам) товарищ. И Жильцова сразу задала ему вопрос:

— Юрий Алексеевич, вы уже во второй раз этот концерт сейчас посмотрели. Он вам понравился?

— Очень! И песни эти новые просто замечательные. Но на концерте не сказали, кто их авторы, а вы это знаете? У меня создалось впечатление, что они сами в космосе побывали…

— В космосе — не в космосе, а летать она точно умеет. Все эти песни создала одна Гадина.

— Кто⁈ — Сказать, что Гагарин изумился, услышав такое от Жильцовой, причем явно «в прямом эфире», было бы скучной банальностью. Но да, Светлана Алексеевна была тележурналисткой от бога, и она, вероятно, специально Юрия Алексеевича к этому вопросу подвела. Просто вынудила его это спросить — и тут же ответила, все с той же своей незабываемой легкой улыбкой:

— Основательница и руководительница ансамбля «Барабаны Страдивари», учительница музыки в школе и широко известная, правда сейчас еще в основном за границей, наша советская композитор и поэт-песенник Елена Мария Аделита… — она все это произнесла на одном дыхании и не разу не запнулась — … Рейна Тереса Фортунета София Александровна Гадина. Александровна — это отчество, Гадина — фамилия. А остальное — имя.

— Ой… А вы сказали, что она еще и летать умеет? Это как?

Я напряглась, но время репортажа подошло к концу и Светлана просто отделалась какой-то банальностью и закончила передачу. Ну и хорошо… кино я смотреть не стала, мне оно еще в прошлой жизни показалось… слишком уж неестественным. А время было уже позднее, и на работу рано вставать — так что я, быстренько доев то, что уже надкусила и запихав оставшееся в холодильник, отправилась в царство этого, как его, Морфея — как подсказала мне коварная чучелка. И приснился мне сон…

И именно в этот момент в комнату отдыха дежурной смены операторов ворвался инженер из реммастерской телецентра:

— Какая {собака женского пола без твердых моральных устоев} в «Кадр» лазила, я вас спрашиваю⁈

А спустя три минуты инженер «мобильного телецентра», стоя перед открытой панелью видеомагнитофона, тихо пробормотал сквозь зубы:

— Ну, Гадина… ну погоди!

В среду ничего интересного не случилось, а в четверг я с Иваном Петровичем скаталась в «источник скрипичного лака». Его, оказывается, небольшая артель производила, при церковной мастерской: этим лаком там оклады икон красили. Я, конечно, тут же поинтересовалась насчет возможностей крупнотоннажного (или хотя бы крупнокилограммного) его производства, однако седобородый старичок, который этой артелью там заведовал, меня почти сразу и обломал:

— Вы, девушка, не о том спрашиваете, а спрашивать нужно, сможем ли мы здесь в следующем году хоть одну четверть лака сделать. Он, конечно, на основе масла конопляного, но без масла кипрея такой, какой вам нужен, не получится — а у нас мастер, который из кипрея масло выжимал, преставился этой зимой.

— А кроме него что, никто выжать масло не может?

— А вы кипрей-то видели? Семена его малые?

— Зайдем тогда с другой стороны: а кто-то хоть видел, как он это масло выжимает?

— Да ничего вроде хитрого и нет: он, когда кипрей в пух выйдет, этот пух собирал, пылесосом каким-то, трофейным вроде, потом пух сжигал, а вот после…

— Понятно. Давайте вы вот что попробуйте: семена после сжигания пуха вы в ступке какой растолките или просто в кофемолке, а затем проведите бензиновую экстрактацию. Бензин потом испарится — и у вас останется чистое кипрейное масло!

— А вы тоже химик?

— Как это «тоже»?

— Ну я, например, когда-то докторскую по химии защитить успел. Как думаете, тут чистый октан потребуется или будет достаточно простой пентан-октановой фракции?

— Понятия не имею… я просто где-то слышала, что так масло выделяют оттуда, где выжать его трудно.

— Но все равно вам спасибо, я о таком и не подумал. Семян у нас где-то с ведро есть… я попробую, и если получится, как вы говорите, то с меня вам в подарок три литра лака. Вот только где бы октан чистый взять…

— Вы — химик, поэтому просто потом позвоните по этому телефону, вечером, мне скажите сколько вам его нужно будет, и я попрошу, чтобы вам его доставили…

Домой мы возвращались очень довольными: Иван Петрович договорился с церковниками, что те ему откуда-то как раз хурму выдержанную привезут, причем сразу четыре не самых маленьких бревнышка, а я сжимала в потных ладошках поллитру с «церковным лаком»: теперь можно и за виолончели браться.

И это ощущение радости меня и в пятницу не оставляло, так что когда где-то в половине третьего в зал, где я со своими пятиклассниками уже именно репетировала, зашли «тоже Елена Александровна» в сопровождении какого-то молодого человека в штатском, я просто махнула им рукой, шепотом сообщив:

— У меня еще полчаса репетиции, посидите здесь пока, — и продолжила занятие. Прерывать его мне очень не хотелось, тем более, что рядом со мной сидела и «старшая закройщица» из швейного цеха Мосфильма, с которой мы параллельно обсуждали будущие наряды:

— Тут, Елена Александровна, вы, наверное, правы: с кружавчиками на панталонах будет смотреться гораздо веселее. А вот юбки, какие вы хотите… я пока не придумала, как их сделать. Но обязательно придумаю и, скорее уже в понедельник, вам и привезу. А насчет панталон… вы же нам этой лайкры столько прислали, зачем тогда в панталонах из лайкры только вставки сделать хотите? Проще целиком из нее шить, материи с запасом хватит, да и девочкам будет удобнее.

— Спасибо вам, Тамара Григорьевна, но лайкра воздух плохо пропускает, а при такой нагрузке они быстро вспотеют.

— А я не пойму: что же вы так девочек-то тираните? Зачем они со скрипками так скачут? Они же музыканты, им надо сидеть и спокойно играть…

— На концерте увидите зачем. Так, Наташа! Ты же скрипачка, можно сказать, фея невесомая и бестелесная, а плюхаешься, как поскользнувшаяся на льду бегемотиха! Еще раз объясняю: выполняешь гран па жет девелоп и… нет, не падаешь, тут надо все же ногами слегка так притормозить и они все же по очереди земли касаются. Да, незаметно, но… Смотри, показываю еще раз как надо, — я встала, вышла на сцену, прыгнула как надо. — Увидела, как я себя аккуратно в шпагате на пол опустила? Ну и отлично, а теперь, девочки, все вместе… Саш, метроном запускай!

Спустя полчаса, когда репетиция закончилась и дети побежали переодеваться, тоже Елена Александровна подошла ко мне и сказала:

— Тут с вами товарищ поговорить хочет, наедине. Где бы это было удобнее сделать?

— Ну, в школе наедине можно только в туалете запереться, да и то ненадолго, народ тут же в дверь ломиться начнет. В армии-то одно очко на десять-двенадцать человек, а у нас учителей больше тридцати… Можем во Дворец пойти или, что проще, ко мне домой.

— Наверное, к вам домой, во дворце, как я помню, вам тоже проходу не дают.

Я подождала, пока переодевшиеся дети на свалят скрипки в стоящий в углу сцены ящик (это были «дрова», сегодня их пятиклашки мои в качестве «реквизита» взяли) — и через пятналцать минут уже усаживала гостей на кухне.

— Итак, о чем говорить будем?

— Инженеры со студии телевидения сообщили, что вы внесли некоторые изменения в схему видеомагнитофона. И нам хотелось бы выяснить, это вы сделали или…

— Я сделала, я.

— А что вы там поменяли и зачем? — у парня аж глаза загорелись.

— Видите ли, товарищ майор…

— Капитан, товарищ майор — он в электронике слабо разбирается, и поэтому послали меня, — парень даже не удивился, что я его «вычислила».

— А вы, стало быть, разбираетесь.

— Да, и я закончил…

— Да неважно, я наоборот рада, что наконец со специалистом могу об этом поговорить…

Видак телевизионщикам я действительно немного доработала. У них была одна «передвижная» телевизионная студия с видеомагнитофоном «Кадр», и эту студию гоняли туда, куда нельзя было отправить группу с телевидения, у который связь по радиоканалу имелась. На космодром тот же, или просто в «закрытые» города. И они как раз для записи новогоднего концерта к ним с этой железякой и завалились, и даже через разгрузочную эстакаду, через которую гастролирующие театры во Дворец свои декорации затаскивали, и аппаратуру выгрузили. Включая и магнитофон этот — и пока они все свое барахло устанавливали, я поругалась с инженерами, всю телетехнику обслуживающими. По делу поругалась: у них телекамеры с видаком соединялись ШРовскеими разъемами, причем и видео, и аудиосигналы шли от камер по одному кабелю, и поступали они в магнитофон через один, причем восьмиконтактный разъем, в котором только пять проводов были задействованы. Понятно, помех там было просто море, да и микрофоны на камерах было полным… отстоем, поэтому, после произнесения всех приличествующих случаю слов, я договорилась, что поставлю на видак парочку дополнительных разъемов, через которые звук пойдет уже с моего пульта. Не сразу договорилась, а только после того, как я парню показала изготовленные мною миксеры с АРУ (в СССР из принято было микшерами называть, но я старую привычку побороть не смогла и просто сослалась на свое «испаноязычное воспитание»), и даже ему схему просто «по памяти» нарисовала. И когда он убедился, что «я могу», согласился на «мелкие доработки» — тем более, что я даже переключатели аудиоканалов сделала электронными, так что на задней панели появилась лишь дополнительная пластина с двумя дырочками, двумя кнопками и двумя лампочками. И все остались довольны…

Вот только когда я полезла перепаивать провода аудиовхода, я пришла в тихий ужас. Да, этот «Кадр» на самом деле был шедевром дендрофекального машиностроения: разработчики за год, имея лишь самые общие представления о функционировании таких систем, сделали вполне работающий агрегат. Но сделали его «из того, что было» — и аудиоканал был транзисторным, а видео — целиком ламповым. Причем разработчики даже учли в схеме невероятный разброс параметров поставляемых комплектующих и выжали из схем максимум возможного. Но у меня-то дома стоял огромный сундук со вполне приличными деталями, а качественные схемы в голове просто «пропечатались», когда я задумалась о том, как из этого… в общем, из этого можно сделать что-то приличное. И сделала, потратив на работу остаток субботы и все воскресенье. Потом с чувством выполненного долга все наружные панельки поставила на место, ненужные теперь детали не выкинула, а сгребла их в «долгий ящик» (мало ли что вдруг понадобится). И напрочь обо всем этом тут же и забыла.

А, как мне рассказал товарищ капитан, после этого никто в магнитофон и не лазил, он же прекрасно работал и все были довольны. Но была у «Кадра» одна неприятная особенность: низкая совместимость с другими такими же дендрофекальными изделиями, и для преодоления этого недостатка разработчики придумали просто гениальное решение: блок головок просто снимался и переставлялся на другой магнитофон, например, студийный, с которого уже трансляция велась. И все было просто прекрасно — но в День Космонавтики какие-то крепления как раз на «мобильном» агрегате не вынесли подобных издевательств и соединительный кабель блока головок просто провалился внутри агрегата. Из-за чего инженер из студийной обслуги привычным движением открыл заднюю панель устройства — и не увидел внутри ничего из того, что он там увидеть ожидал: вместо кучи закованных в литой чугун блоков внутри стояли шесть довольно небольших плат, уставленных явно вражескими транзисторами и прочими деталюшками…

Все это я капитану и рассказала, после чего тот ненадолго задумался и спросил:

— А кто вам все эти схемы разработал? Тут же не просто нужно было функционал разработать, но и совместить электронную схему с незнакомой, как я понимаю, вам ранее механикой?

— А я и не совмещала, просто посмотрела, что должна прежняя схема выдавать и сделала все интерфейсы точно такими же по токам и напряжениям. Только теперь сигнал куда как лучше идет, теперь качество картинки определяется исключительно качеством используемой пленки.

— Вы что, все это разработали и сделали за полтора дня⁈

— Да чего там разрабатывать-то, все кристально ясно и так. Вот идет сигнал, его нужно вот так изменить, а у нас в наличии есть вот такие детальки… Надо просто все эти детальки только вместе собрать.

— В это просто поверить невозможно, ведь тут столько сложных взаимосвязей… человек такого сделать просто не в состоянии!

— А вас не удивляет, что я ложкой в рот попадаю? А ведь при этом организм одновременно управляет двумя десятками разных мышц, проводит динамический анализ множества параметров. Если человеку ложку поменять, то он и с новой ложкой ее мимо рта не пронесет. Потому что он когда-то в детстве это довольно сложное искусство освоил — и теперь ему уже об этом даже задумываться не нужно. А я в детстве освоила электронику… лудить уже года в три умела неплохо.

— Ну хорошо, а где вы это сделали? Я имею в виду, где схемы спаяли.

— Где? Идемте, покажу, — я открыла дверь в «большую» комнату, где стоял мой из досок сколоченный верстак. И где три здоровенных стеллажа были заставлены коробочками с радиодетальками. — Я тут постоянно то усилители для концертов паяю, то еще что-то. Медитативное, знаете ли, занятие, очень нервы успокаивает…

— Невероятно… вы что, почти любое электронное устройства так сделать можете?

— Было бы из чего. Мне бабуля, вон, с полтонны транзисторов прислала, сопротивления с конденсаторами я отечественные предпочитаю… пока есть из чего паять, я паяю — только все же дома это делать не очень удобно, что-то посложнее двенадцатиканального эквалайзера я тут сделать и не возьмусь. Просто места у меня тут для этого нет…

— А этот, двенадцатиканальный вы можете?

— Евгений Павлович, она — сможет. Гадина каждый день мне для регистрации в ВУОАПе от трех до пяти музыкальных произведений передает, причем таких, которые вообще никто не слышал, даже она сама: она все в уме проделывает. А, судя по аппаратуре, с которой ее «Барабаны» выступают, точно так же и с электронными поделками она справляется. В уме…

— То есть будет просто попросить у вас схемы нарисовать, и они сразу же после передачи на серийный завод заработают?

— А вот в этом я совсем не уверена, — снова ему ответила «тоже Елена Александровна». — Мне тут одна вещь, музыкальная, приглянулась, я же немного сама музыке училась… в общем, попросила ее в Гнесинке попробовать, но там товарищи были единодушны: исполнить такое человеку не под силу!

— Хм… а зачем тогда…

— А через три дня у нее в школе четыре девочки и три мальчика, все из третьего класса, эту вещицу на уроке сыграли, причем с листа сыграли. Как такое возможно, я тоже понять не в состоянии, но я это уже знаю и понять даже не пытаюсь, принимаю действительность такой, какова она есть.

— Понятно… то есть непонятно. А вам, Елена Александровна, для того, чтобы вы смогли какие-то особые приборы изготовить, что потребуется?

— Ну, если вы мне устроите допуск в приборное производство предприятия нашего…

— А видеомагнитофон тоже только вы так переделать можете?

— Теперь, после того, как я схему довела, ее любой радиолюбитель-шестиклассник воспроизвести сможет. Все трудности — и место, и детальки разные — нужны только как раз в процессе доводки схемы. А вам что так срочно разработать-то нужно? Скажите, я попробую вам помочь…

— Да нет, ничего, это… сами знаете, при любой непонятке сначала формальный опрос проводится. Ну я его и провел… извините за беспокойство.

— Да никакого беспокойства! Наоборот, приятно поговорить со знающим человеком…

Больше меня по этому поводу никто не трогал, разве что позвонил Николай Николаевич и поинтересовался, не помогу ли я родному телевидению нужными для доработки всех видаков детальками буржуйскими разжиться. Оказывается, что три наименования были в каких-то списках «изделий, запрещенных к поставке в СССР». Я пообещала «попробовать» — и вернулась к подготовке первомайского концерта. Времени на это было еще дофига, но и затягивать мне не хотелось, так что с пятиклашками мы слегка так напряглись…

И в понедельник двадцать пятого апреля все приступили к записи концерта…