Гадина

Глава 20

Когда чучелка мне выдала умение играть на музыкальных инструментах, она, бестолковая, обучила меня игре сразу на всех, которые людям доступны. Насколько я помнила, разные там музыковеды до одури спорят, какие музыкальные инструменты люди придумали раньше всего — и с большим перевесом в этих спорах почему-то побеждали сторонники барабанов. Чушь же очевидная: ежу понятно, что даже клависы — две звонкие палки, издающие звуки при ударе друг о друга — люди стали использовать куда как раньше, чем какие-нибудь бубны. И уж гораздо раньше, чем стали дергать тетиву лука для извлечения из них чарующих звуков. Но еще раньше, задолго даже до того, как люди научились палками друг о друга стучать, они использовали куда как более мощный (в плане звукоизвлечения) инструмент: собственную глотку. Инструмент практически непревзойденный и универсальный — и я, оказывается, им тоже вполне прилично владела.

Не то чтобы «оказывается», у меня и раньше прекрасно получалось обучать детишек возможности их глоток публике демонстрировать, однако мои личные достижения в этой области были весьма скромными. Настолько скромными, что я на самом деле подписалась на выступление вместо Жанны исключительно в надежде на «флер славы» — но вдруг поняла, что если собой управлять как «посторонним человеком», то я могу себя заставить извлекать из горла звуки, в мирное время мне совершенно недоступные. То есть сама по себе я даже не знала, как рот правильно открывать, как воздух через свои связки пропускать — но вот если это делать не самой, а «по приказу извне» (хотя бы по собственному), то я могу все проделать даже не задумываясь и особо не напрягаясь. Правда, напрягаться тут уже требовалось чтобы «мной посторонней» управлять «снаружи», но это было уже совсем другим типом напряжения…

Честно говоря, я вовсе не собиралась обирать младшую из талантливых сестренок Ни Храонин, разве что малость отщипнуть у нее, да и вообще мне из всего ее творчества меньше десятка песен зашли, так что тут и воровать было практически нечего. То есть все же кое-что было, и оно от меня никуда уже не денется: девчонка-то еще вовсе сопля неумытая, пять лет всего, она ничего написать не успела так как даже буквы пока что не выучила… А с буквами было очень интересно, и я, исполняя «под управлением» очень хорошо знакомую мне песню, полностью под этим управлением находясь, ни на что вообще не отвлекалась — а вот я «управляющая» команду отдала и за песней так, краем уха только следила, чтобы при необходимости что-то быстренько подправить. И в основном размышляла о странностях человеческого общения. В смысле, языковых странностей…

Например, число людей в мире, для которых родным является язык, официально именуемый «Gaeilge na hÉireann», составляет примерно шестьдесят пять тысяч. Но эти, прямо скажем, довольно немногочисленные носители языка используют целых четыре диалекта, отличающихся друг от друга больше, чем, скажем, русский от болгарского. То есть фонетически отличающийся, письменность у них, слава богу, одинаковая. А вот произношение… если кто-то считает, что правила произношения в английском странные и непонятные, тот, следовательно, ирландский гэльский разве что по названию знает. То есть, допустим, как слово «Eithne» (что в переводе означает «ядро») может прочитаться как «Итни», мне, в принципе, было понятно, но вот как оно могло прочитаться так, как в родной деревне этой соплюшки, я постигнуть не смогла.

И до конца песни так и размышляла на эту тему, а под конец подумала, что вполне вероятно, что эта девочка вообще не станет знаменитой певицей. Потому что мир поменялся, и изменился он уже полностью, причем даже не из-за того, что я пошла детишек музыке учить: я ведь в середине июня «попала», а те люди, которые должны были родиться после моего попадания, теперь уж точно просто не родятся. Например, у моих родителей не родилась я…

Это я исключительно «для контроля» выяснила: у них появился, причем через два дня после моего «официального» дня рождения, мальчик — что, впрочем, меня вообще никак не взволновало. Чучелка верно сказала: все, что было «до», я помнила, но совершенно безэмоционально, как историю из книжки, причем из книжки скучной и неинтересной. И никаких эмоций к моим «несостоявшимся» родителям не испытывала. Ну да, живут такие, и живут, в общем-то неплохо — то есть надеюсь, что неплохо. Но меня они интересовали даже меньше, чем дети из моего уже шестого «Б». А вот «мои» дети меня очень интересовали, в плане того, как они тут выступают — и как выступать будут завтра. И послезавтра, потому что я, дура такая, подписалась на все три, как выяснилось, конкурса. То есть не дура, я уже поняла, что могу и спеть очень даже неплохо, а вот что спеть — этот вопрос пока что оставался открытым. То есть на завтра я программу уже составила и надеюсь, что та же Фурцева скандал по поводу моего сегодняшнего выступления поднять просто не успеет: пока я пела, она еще в самолете сидела, летящем из Варшавы в Москву, а запись концерта она раньше завтрашнего дня точно не увидит: по каким-то хитрым договоренностям в Москве концерт в прямом эфире транслировали, но не записывали (потому что качество записи должно было получиться отвратным после десятка радиорелейных станций), а запись из Гданьска с местной телестудии в Москву доставят не раньше субботнего обеда.

Так что я встала из-за рояля, поклонилась замершему в полной тишине залу и начала обдумывать детали завтрашнего выступления. А зал молчал, что было понятно: очень непривычным для народа было исполнение музыки в песне одними пиццикато. Точнее, пиццикато только на скрипках все же исполнялось, контрабасы и виолончели играли «стандартно», но в целом звук получился ну очень необычным, а еще Людочка со своими клависами очень интересные акценты в исполнение добавила — и народ в зале пытался все же сообразить, а что же он, собственно, услышал.

Но пытался все же не особо и долго, хотя мне пришлось публике и намекнуть, что сидеть, замерев, как-то не очень вежливо по отношения ко мне и девочкам. Так что после поклона в сторону зала я повернулась к закутку, в котором провела начало концерта, улыбнулась, помахала работягам рукой — и вот они и разразились бурными аплодисментами. Ну а за ними и весь зал Лесной оперы ими взорвался…

Хорошо еще, что по правилам конкурсе исполнение «на бис» не допускалось, так что минут через пять — после того, как мужчина-ведущий объявил следующий номер — я с девочками спокойно ушла туда, откуда мы вначале выступления пришли: за заборчик, изображающий кулисы. Вообще-то почти все исполнители после выступления уходили в зал, где для них были зарезервированы специальные места — но они резервировались из расчета на одного-двух исполнителей, а я со всей своей толпой все оставшиеся бы заняла, так что мы в зал не пошли, а загрузились в автобус и поехали…

На самом деле все исполнители в конце концерта должны были выйти на сцену и с дрожью в коленях ждать вердикт жюри — но, по моим прикидкам, до этого еще часа полтора минимум было, так что мы поехали в заранее заказанный ресторан в Гданьске и там славно поужинали. Даже более славно, чем я ожидала: ресторан-то я забронировала с полвосьмого до половины одиннадцатого, а там в зале еще и телевизор был и пока посетителей не было, весь персонал ресторана как раз телевизор и смотрел, так что нас там еще при входе узнали. И встретили опять бурными аплодисментами, а уж как там официантки за девочками ухаживали, было любо-дорого посмотреть.

А после ужина мы опять съездили в Лесную оперу, минут двадцать подождали окончания концерта, затем вместе с остальными исполнителям вышли на сцену и заслуженно получили «первую премию конкурса телевидения». Совершенно заслуженно: я-то прекрасно знала, что в еще несостоявшейся жизни ирландка вообще никогда «живых» концертов со своими знаменитыми приведениями не давала. Просто потому, что прекрасно знала: вживую исполнить то, что она придумала практически невозможно. Но именно что «практически», но если очень постараться (и использовать талантище, данный мне чучелкой), то можно обойтись и без сложнейшей электронной обработки музыкальных треков. А если использовать на дюжину исполнителей пульт на сорок восемь каналов, которые можно друг на друга замкнуть через правильные фильтры и во время исполнения и настройки эквалайзеров правильно менять… я же не зря за пульт Зою посадила: с ее «музыкальными» пальцами пианистки-виртуоза она могла одновременно четыре эквалайзера перестраивать! Так что мы сегодня все исполнили вообще без «фанеры», и у нас получилось не хуже, чем на студийной записи… у нас всегда теперь всё так превосходно получалось.

Но эта «промежуточная премия» была лишь приятным бонусом: в первый день жюри оценивало лишь саму песню, то есть слова и музыку как таковую, а не исполнение — и то, что мы и исполнением смогли приятно выделиться, по сути ничего и не значило, с точки зрения «приближения к главной цели». Но все же определенный «задел» это обеспечило, хотя совсем не такой, какой могли ожидать конкуренты. Я очень рассчитывала на то, что Александр Васильевич был прав, и решила воспользоваться его исключительно полезным советом, хотя генералиссимус вообще-то к музыке отношения не имел совершенно. Его тезис «мы русские, мы все одолеем» я, конечно, во внимание принимала, но воспользоваться решила другим. Причем дважды! И вот когда мы все это проделаем…

Еще я сочла большим личным достижением то, что успела перед получением награды забежать в тайный закуток и договорилась с рабочими, что они на следующий день и часть моих девочек приютят: играющим оркестрантам хотя бы место за кулисами отводилось, а вот неиграющих туда уже не пускали, а билетов в зал им тоже не полагалось. Но смотреть на творчество подруг по телевизору — то неправильно, и рабочие тоже так считали. А то, что я о девочках особо позаботилась, добавило мне, похоже, еще толику уважения со стороны работяг. И толику трудового энтузиазма: пришлось пообещать всем автографы на пластинках подписать — но это-то вовсе мелочь, упоминания недостойная…

Проснулась я на следующее утро в семь, и от нечего делать пошла «обозревать окрестности», с Людочкой пошла. На местный рынок пошла, купить что-то вкусненькое из даров польской природы к завтраку. Все же конец августа, эта природа должна была уже много вкусненького произвести. И увидела на рынке польского мужичка, который торговал с телеги именно такими дарами: тыквами. Тыквы у меня с детства вызвали отвращение, но меня не они привлекли: мужичонка на голове носил соломенную шляпу, причем шляпу эту, думаю, и отец мужичонки носил, и дед. В смысле, такую же, хотя… шляпа выглядела настолько старой, что ее действительно мог и дед мужичонки носить. Но меня не это взволновало: я поняла, что исполню на конкурсе польской песни — и немедленно подошла к мужичку:

— Пан, я хотела в вас спросить…

— Если целую тыкву, то тридцать грошей килограмм, если вам отрезать, то пятьдесят грошей килограмм.

— Ненавижу тыкву. Я хотела спросить, не продадите ли мне свою шляпу? За тридцать злотых, скажем?

Поляки — народ в целом жадный, и готов ближнего ради мелкой выгоды обмануть не задумываясь. Но еще поляки — народ гордый, и гордость простых поляков совсем иная, чем у полькой, извините за выражение, «интеллигенции»:

— Пани никогда не была в деревне? Вы можете такую шляпу купить новую думаю, злотых за десять, а в дорогом магазине за нее вряд ли попросят больше двадцати.

— Но я не знаю, где такие продают…

— Петрик, — мужичонка позвал мальчишку, валяющегося на телеге, — поторгуй пока, я пани покажу, где тут шляпы продают, а то она, видать, и по рынку ходить не умеет. Идемте, пани, тут недалеко…

— Но мне нужна именно старая шляпа… для выступления.

— Пани, сделать из новой шляпы старую вы сможете сами за пару минут, вам будет достаточно на нее сесть, а затем руками попытаться выправить. А моя вам все равно не подойдет, у вас такая красивая пышная прическа — моя на вашу очаровательную головку просто не налезет. Вот, смотрите, выбирайте… пан, тут пани нужно подобрать деревенскую шляпу, вы уж ее не обидьте…

В результате мне новая соломенная шляпа обошлась в двенадцать злотых — меньше трех рублей по курсу. А после завтрака я уточнила у портье, где тут поблизости можно найти ателье и заявилась туда со своим белым костюмом, только не с тем, который я из Аргентины привезла, а с другим, подшитым, в «Березке» купленным. В ателье, когда я изложила свою просьбу, на меня посмотрели как на идиотку — и, скорее всего, просто выгнали бы, но тут одна из портних меня узнала. Да, слава моя бежит точно впереди меня: с меня за работу ни копейки (в смысле, ни гроша) не взяли, а лишь попросили сфотографироваться со всем коллективом, причем фотографировалась я там вместе с Людочкой: я девочку опять с собой взяла на предмет и в магазины за сувенирами какими-то зайти. Фотографирование в ателье заняло еще минут двадцать: тетки сбегали куда-то и привели фотографа, пока я с закройщицей детали заказа уточняла.

За сувенирами мы тоже зашли, причем мероприятие заняло уже часа два: пришлось в нужные места на такси поездить — но все, что хотела, я купила. То есть все, что Людочка хотела (а она в основном разное для мамы и для брата подбирала), но и я слегка так прибарахлиась: гитару купила. Вообще-то бабуля мне уже гитару Торреса нашла и я ее с собой на фестиваль захватила, но, хотя купленная Торресовой даже в подметки не годилась, она была другая. А микрофон к ней приделать… хотя можно и не приделывать, я по дороге из магазина в гостиницу сообразила, как без него обойдусь.

Вот интересно: мне чучелка предчувствие в качестве бесплатной опции такое мощное дала или мне просто повезло, что я с собой даже гобой захватила? Но об этом я как-нибудь в другой раз подумаю: надо было к очередному выступлению готовиться. И девочек готовить: нам выступать досталось под самое окончание концерта. Вообще-то считалось, что порядок выступлений определяется простой жеребьевкой, но ведь поляки — а особенно польские евреи — просто не могут не сжульничать, и нас «по жребию» поставили на предпоследнюю позицию. Просто считается, что два-три последних выступающих именно на конкурсах получают серьезный такой дебаф: несколько часов сидят и тупо нервничают, глядя на конкурентов, да еще и устают сильно, так что шансы на приличное место у них сильно падают. А так как в первый день нам действительно досталось очень выигрышное место, то нас руководство конкурса решило «придавить». Ну да, меня — и придавить? А вот хрен!

Скажем так: усыпить двадцать две девчонки, полных сил, энергии и боевого задора было непросто. Не просто, а очень просто, и с трех до шести вечера все они честно спали сном младенцев. Не в том смысле, что просыпались каждые полчаса и по полчаса после этого орали, а именно спали, силушек набираясь и спокойствия: оказалось, что я и «безразличие» могу людям транслировать. Думаю, если бы под окнами кто-то начал дорогу отбойными молотками разносить, они бы и в таких условиях точно так же бы спокойно спали. А затем они как по команде проснулись (хотя почему «как», я именно это им и скомандовала), неспешно поужинали, переоделись в рабочую одежду…

В девять мы так же не спеша выдвинулись (на автобусе поехали) в сторону Лесной оперы (туда дорога полчаса всего занимала), там я «лишних» девочек отвела в секретный закуток, затем мы просто долго ждали, пока наша очередь подойдет — а когда пришло наше время выступать, рабочие сцены просто выкатили заранее подготовленный помост, на котором стояла ударная установка и парочка усилителей, поставили шесть стоек с микрофонами — и моя команда после объявления о том, что «перед вами выступит выдвинутая на конкурс звукозаписываеющей фирмой „Мелодия“ группа ансамбля „Барабаны Страдивари“ под руководством всемирно известной пани Гадины» вышла на сцену. В черных костюмах со снежно-белыми кофточками…

Четыре девочки вышли с почти черными альтами «под Амати»: я их, перед тем как церковным лаком мазать, тщательно испачкала жженой пробкой, что-то мне тогда подсказало, что звук хуже не будет, а будет только лучше — и в этом я не ошиблась, а теперь имен такие альты очень кстати оказались. Две девочки вышли с черными электроакустическими «Гибсонами»: я эти гитары специально вчера автомобильным лаком перекрасила. Одна девочка вынесла бас-гитару (которая из магазина пришла уже черной), ударная установка тоже черного цвета была. И последней на сцену вышла Людочка с гобоем, который, поскольку делался из гренадила, из общей цветовой гаммы не выделялся. И выделилась из этой гаммы я одна, хотя тоже в черном костюме вышла — но в руках у меня была гитара Антонио де Торреса Хурадо: ее я перекрашивать, конечно же, не стала.

Прости меня, Танита, но не за то, что я сперла у тебя лучший (и вообще единственный) хит, а за то, что ты тут уже скорее всего просто не родишься — но это не я, это чучелка виновата. Но твой мировой шлягер людям все равно достанется — и я постараюсь, чтобы люди его услышали в лучшем исполнении. Правда, стараться пришлось очень сильно: вчера-то я пела меццо-сопрано, а сегодня пришлось изобразить контральто. Но нет таких крепостей, которые бы не смогли…

Я в качестве прототипа взяла «классическое», самое первой исполнение песни — и не ошиблась. А от «оригинала» моей исполнение отличалось лишь тем, что гитарное соло я исполняла, а не гитарист из ансамбля. Ну и, возможно (тут я утверждать не берусь) мое контральто вышло немного «побогаче» Танитового — но я-то себя слышала «и снаружи, и изнутри», а Таниту — только «снаружи». Впрочем, получилось вроде бы довольно неплохо, по крайней мере судя по аплодисментам, которыми закончилось мое выступление, я сделала вывод, что сегодня я точно не провалилась. А судя по тому, что мне опять присудили победу в конкурсе, вывод был правильным…

А на следующий день все вышло еще веселее — для меня и девочек: во-первых, рабочие, обслуживающие Лесную оперу, приволокли (судя по всему, «позаимствовав» из городских парков) несколько скамеек, и мне они сказали, что сделали они это именно «для ваших, пани Елена, девочек: не годится девочкам на земле сидеть». И это было хорошо: я имела в виду на сцену всего пятерых человек вывести, если даже меня за человека считать. Еще жеребьевка прошла для меня удачно: я же в заявке указала, что мне не потребуется куча проводов для подключения аппаратуры и роялей с ударными установками на сцену выкатывать не предполагается — так что мне выпало закрывать первое отделение. Ну я и «закрыла»: вообще-то предполагалось (однако явно никак не оговаривалось) что зарубежные исполнители будут петь уже известные народу польские эстрадные песни, но меня «известные» не устраивали в принципе: с моей точки зрения все они были, мягко говоря, сильно вторичным продуктом. И поэтому на сцену я вышла в белом костюме, расшитом аляповатыми цветами, в купленной на рынке соломенной шляпе, украшенной разноцветными лентами, и с гитарой, которую я позавчера купила. Звук у гитары был, мягко говоря, не очень — но для задуманного достаточный — и я выдала на полную катушку. Уж прости меня, Марыля, но теперь тебе придется врываться на мировую эстраду с чем-нибудь другим — а мне чучелкина память ничего другого приличного просто не подсказала…

А здесь и сейчас туда ворвалась я — и, судя по реакции зала, ворвалась, как говорится, «с двух ног». Правда, когда стихли аплодисменты, я услышала голос одного из членов жюри (француза, скорее всего, так как он по-французски говорил), и слова его мне очень не понравились. Так что я даже не стала дожидаться, когда переводчики его слова для зала переведут, и ответила:

— Возможно, у вас во Франции так принято, но, как говорил русский генералиссимус Суворов, легкие победы не льстят сердцу русскому. И советские люди никогда не используют подобное мошенничество. Но ваше обвинение звучит очень серьезно, и я надеюсь, что мне дадут возможность доказать, что ваши домыслы не только оскорбительны для всех советских людей, но и априори ложны. Мне потребуется всего лишь пять минут, я попрошу организаторов просто сократить на эти пять минут перерыв между отделениями концерта…

Девочки, сидящие в тайном закутке, с грацией раненых слоних рванули на сцену, по пути отбирая инструменты у оркестрантов «штатного» оркестра фестиваля и это была настолько для всех неожиданно, что никто им даже малейшего противодействия не оказал. А когда за мной выстроились два десятка девочек со скрипками и альтами, я обратилась к работникам сцены:

— Мне в лицо бросили тяжкое обвинение в пении под фонограмму. Я попрошу вас сейчас отключить все акустические системы и усилители… спасибо! Я эту песню готовила на день рождения отца, но исполню — в память о нем — неделей раньше. Как говорят во Франции, се ля ви…

Ну что, «Аллилуйя» Коэна я выдала на полную катушку: не зря рабочие говорили, что я могу переорать весь зал. И переорала, причем используя при исполнении полных пять октав — а когда ко мне присоединились Жанна и Людочка, эффект поучился просто феноменальный. После того, как песня закончилась, я просто повернулась и молча ушла со сцены, а за мной (по дороге возвращая инструменты оркестрантам) так же молча ушли в девочки. И минут пять в этом огромном зале царила тишина…

Вообще-то, когда француз высказал мнение, что «Гадина поет под фонограмму, причем чужую, так как ни один человек не может петь меццо-сопрано, на следующий день контральто и через день лирическое сопрано», у меня на язык просились очень соответствующие слова, причем сразу на пяти языках. Но я еще не вышла из «контакта сама с собой», а в этом состоянии «безэмоциональность», похоже, автоматически включается. И я ответила вежливо… ну, по крайней мере прозвучало это достаточно вежливо. И — очень показательно: я, еще работая руководителем банды разгильдяев, сделала для себя вывод, что ором оппонента не переубедить. Правда, ор ору рознь, но все же песню можно за ор и не считать…

В отведенном для исполнителей сарайчике ко мне подошла Людочка и хриплым шепотом сообщила:

— Ну все, Елена, с карьерой певицы я закончила: голос сорвала. Но оно и к лучшему: займусь изучением химии… вы мне поможете?

Да, этот момент я упустила: она и Жанна ведь сами петь со мной вышли, по зову души — и я их вообще не контролировала. А оказалось, что совершенно напрасно я их не «подхватила»… впрочем, девочка еще молодая, надеюсь, у нее все быстро пройдет. А у Жанны уже все прошло, в смысле, ангина, и завтра она всем кузькину мать точно покажет!

Утро заключительного дня фестиваля выдалось более чем хлопотным: в десять утра в аэропорту Гданьска приземлился самолет из Москвы с несколькими десятками детишек, который сопровождала лично Екатерина Алексеевна. И она мне рассказала, как этих школьников у нас в городке набрали для выступления:

— Елена Александровна, вы, хотя и очень необычным образом, защитили честь всего Советского Союза. Надеюсь, и Леонид Ильич примет во внимание и ситуацию, и то, что вы все же в католической Аргентине росли… а вопрос о том, что вы и девочек подготовить успели в исполнению этой песни, я гарантированно замну, к вам претензий со стороны идеологического отдела ЦК не будет. Это я вам точно обещаю…

Ну что, кто о чем, а вшивый о бане. Но и на том спасибо! Но она продолжила уже «по делу»:

— Откровенно говоря, я даже не ожидала, каким огромным авторитетом вы пользуетесь среди школьников. Совсем не ожидала: я приехала в вашу школу и сообщила о вашем предложении директору и завучу, а они всего лишь передали это трем школьникам, которые помогали что-то разбирать в библиотеке. И мы еще около получаса обсуждали, получится ли найти хотя бы десяток человек: все же каникулы, в школу дети если и заходят, то крайне редко — но когда я вышла из кабинета, оказалось, что в школу уже прибежало больше полусотни детей, каждый из которых просто рвался отправиться вам на помощь. И ведь я даже не сказала, куда им предстоит отправиться, а лишь что это займет полный день с самого раннего утра и, скорее всего, до глубокой ночи. И вы знаете: все дети, до которых по цепочке дошла ваша просьба, бросив все побежали вам помогать. А еще через полчаса в школу пришла и директор хоровой студии, которая уже из более чем двух сотен детей отобрала для вас помощников…

— Ну, я в этом и не сомневалась…

— Я еще думала, что многим родители не разрешат ехать неведомо куда — но в четыре утра у школы собрались все дети, которых мы отобрали, все с родителями пришли… и еще буквально «на всякий случай» еще пара сотен взрослых своих детей привели, причем не только родители учеников вашей школы, и каждый второй еще и спрашивал, нужна ли вам помощь деньгами. Удивительное отношение… к учительнице музыки… Я взяла на себя смелость привезти сюда не тридцать человек, а семьдесят: вы же сумеете из них выбрать тех, кто вам сможет лучше помочь.

Понятно, мои выступления она даже в записи посмотреть не успела. Ну и славно… а что она посмотрит мое заключительное выступление вживую, несколько сгладит, надеюсь, накал ее страстей.

Консульские и посольские сотрудники тоже уже столпись возле гостиницы, я всех детишек завела в ресторан гостиницы, кратенько объяснила, что мне от них будет нужно на заключительном концерте, раздала консульским работникам небольшую кучку денег и отправила всех по магазинам: за свой героический поступок дети должны получить моральную компенсацию. А вечером все снова собрались у Лесной оперы: советской команде организаторы фестиваля (видимо, в качестве «моральной компенсации» за вчерашнее) предоставили право выступить с пятью песнями. А лично передо мной и француз этот очень долго извинялся, и даже сам Владислав Шпильман, который фестиваль этот и придумал, извиниться зашел. Ну, с ним я немножко и «о делах» поговорила, но так, в порядке поддержания разговора…

А на концерте Жанна исполнила две своих «конкурсных» песни, затем две песни девочки народу выдали. А в заключении и я на сцену вышла, слегка так обобрав еще раз еще не знаменитую ирландку. И, когда я решила, что все уже закончилось, на сцену вышел Шпильман:

— Пани Гадина предложила вчера учредить еще одну награду, и я сегодня с огромным удовольствием первую такую награду — «Янтарного соловья» — вручаю ей.

Интересно, когда успел-то птичку янтарную сделать? Или просто подходящую фигурку в магазине нашел? Но мне все равно было приятно — не потому, что мне безделушку янтарную вручили, а потому что получилось этот приз внедрить на десяток лет раньше. А фигурка сама по себе… чует мое сердце, что Леонид Ильич потребует, чтобы я таких минимум десяток собрала. А оно мне надо? Нет, конечно, у меня на песни были немного другие планы. Потому что фигурка — это неплохо, но хрустящие в кармане бумажки или просто циферки на счету будут куда как лучше для собственного здоровья. Но раз птичка хруст этот почти наверняка усилит…

Я горячо поблагодарила и устроителей фестиваля, и товарища Шпильмана лично, и всех зрителей, и вообще всех поляков поголовно. Слова-то — это просто сотрясение воздуха. А дела — они начнутся, когда я уже домой вернусь. И дела будут грандиозные. В меру грандиозные, я ведь не собиралась завоевывать мировое господство. В смысле, вообще, а вот в музыке — пуркуа бы не па? И когда я с Жанной и Людочкой занимала места в отправляющемся домой самолете, эту мысль обдумала еще раз. Внимательно обдумала…