Гадина

Глава 19

Насчет флера славы Фурцева, слава богу, все поняла верно. «Блеф» с таким шумом прокатился по Европе, что поляки тоже решили кино у себя показать. Главным образом потому, что снятый аргентинской кинокомпанией в Италии советскими гражданами фильм «про французских мошенников» бил все рекорды посещаемости кинотеатров как раз во Франции, а поляки еще со времен Наполеона на Францию… буквально молились, и показ этого фильма у себя стал у них какой-то «национальной идеей».

И в Доме советско-польской дружбы в Варшаве его показали (один раз), но на запрос поляков Фурцева ответила, что всеми правами на фильм владеет бабулина компания (она на самом деле специально под это дело в Аргентине кинокомпанию зарегистрировала) и что СССР сам лицензию приобрел, но без права передачи куда бы то ни было. А бабуля с полякам относилась… как и подавляющее большинство аргентинцев, и условия им выставила «стандартные»: ограниченное количество прокатных копий, кино разрешается прокатывать только полгода, после этого все копии в обязательном порядке возвращаются ей. И да, переозвучивание можно делать только в той же римской студии, причем текст синхроперевода тоже предварительно согласовать со мной надо.

Ну я что, согласовала. Правда, для этого пришлось срочно польский выучить — но это-то и вовсе несложно: в МИДе я попросила мне подобрать «молодого, но талантливого переводчика» на предмет «подтянуть произношение», и мне там порекомендовали одну женщину, Линду Закалинскую, у которой, как мне сказали, «польский — второй родной». А дальше — все совсем просто: поцелуй в лобик, loopback, десять минут разговора — и уверения в том, что «вам ничего в произношении исправлять не надо, оно у вас идеальное, любой поляк вас за польку примет». И теперь уже в Милане печатались прокатные копии фильма на польском, а реклама фильма в половине польских журналов размещалась. И везде в рекламе отмечалось, что режиссером фильма является «знаменитый композитор Гадина» — а пластинки с моей музыкой тоже со свистом по Польше расходились, Рижский завод их штамповать не успевал. То есть успевал, для чего бабуле пришлось еще семь сотен лаковых дисков для «Мелодии» закупить, но затраты-то окупались мгновенно! Да и пес бы с ними, с затратами: главное, теперь в Польше каждая собака знала хоть что-то про Гадину, так что был шанс, что в Лесной опере меня тухлыми яйцами и гнилыми помидорами не забросают.

А вот Жанна… мы к ней вместе с Фурцевой зашли, и Екатерина Алексеевна, расспросив девочку о самочувствии, повернулась ко мне:

— Елена Александровна, а может ее срочно в Москву, в Кремлевку отвезти? Там врачи опытные, девочке голос точно не испортят…

— Не надо меня в Москву, я лучше тут сдохну! Я уже настроилась здесь петь, а эта ангина… Врач сказал, что раньше чем через неделю она не пройдет…

— Сдыхать не надо, а то на твоем доме в Ртишево через много лет мемориальную доску не повесят со словами «Здесь росла самая знаменитая советская певица Жанна Рождественская». И ты в Лесной опере, скорее всего, выступишь, правда уже вне конкурса, на заключительном концерте. Сопли вытри, одевайся, сейчас мы поедем и тебя вылечим. Если, конечно, захочешь.

— Захочу!

— Елена не договорила, — рассудительно заметила Людочка. — А ее всегда надо до конца дослушивать, иначе может получиться неудобно.

— Людочка в суть смотрит. Мы тебя за три дня вылечим, но это будет очень противно: кошачьи какашки есть и то, наверное, приятнее будет. Но эту гадость нужно будет всего три раза перетерпеть, и всего миную по пять…

— Я перетерплю.

— А почему еще не одета?

— Елена Александровна, что вы хотите сделать?

Ну, я же — спасибо чучелке — горло певиц в «контакте» чувствую, а тут было примерно то же, что и у меня как-то в детстве случилось. Но участковый врач ангину не распознал и послал меня в стоматологию: мол, стоматит это, пусть тебя там лечат. А две тетки-стоматологини мнение об участковой врачихе высказали, но обратно к ней лечиться не послали: мол, если она дура, то это за день точно не пройдет. И взялись меня лечить по-своему, по-стоматоложьи: они фолликулу просто обработали хлоркой. Ну да, той самой хлорной известью, слабеньким раствором, через какой-то распылитель мне его в горло прыснули. Во рту, конечно, вовсе не кошачьим дерьмом несло, а, скорее сортиром привокзальным — но уже к вечеру горло почти прошло, а на следующий день я к ним еще пару раз зашла — и все, от ангины никаких следов не осталось. Правда, впечатления от такого излечения меня еще с полгода преследовали — но не все время, а когда я к соответствующим заведениям, хлоркой залитым, приближалась, зато, как мне стоматологини и сказали, в горле никаких последствий не было.

Так что я спустилась с Жанной в холл гостиницы, а так как портье на мой вопрос не ответил, просто сняла трубку телефона и позвонила в местную справочную — и там мне адрес круглосуточной стоматологии подсказали. Портье вызвал нам такси, я отослала Фурцеву в ее номер — а когда мы отъехали, я таксисту сообщила:

— У меня избытка злотых нет, так что вот тебе пять долларов. А дождешься нас у больницы, получишь еще двадцать.

— Пани иностранная миллионерша? Я, конечно, хоть полночи вас готов ждать, но если полиция меня захочет со стоянки выгнать…

— То пусть тоже меня дожидаются. Скажешь им, что привез саму Гадину с больной девочкой из ее ансамбля…

— Так пани — Гадина? Та самая, которая…

— У больницы я тебе и паспорт покажу.

— Пани Гадина, пять долларов достаточно, чтобы вас свозить и туда, и обратно, и подождать сколько потребуется…а вы там долго пробудите? Если я съезжу домой, вы мне пластинку подпишете? Это, правда, займет минут сорок…

— Думаю, что максимум пятнадцать минут. Но вы можете завтра к гостинице подъехать, утром с семи до восьми или после шести вечера…

— Спасибо, я… утром подъеду!

Ну да, флер славы точно сработает, вот только насколько сильно?

В больнице нас встретил пожилой врач:

— На что жалуетесь?

— У девочки фолликулярная ангина…

— Извините, пани, вы не в ту больницу приехали.

— В ту. Девочка — певица, и ей через три дня выступать в Лесной опере.

— Певица? У вас, конечно, был очень хороший стоматолог, но как это повлияет на горло…

Слава богу, что ему даже говорить не потребовалось, что я от него хотела получить — видно, таким варварским способом не только советские стоматологи пользовались… в основном в личных целях: официально полоскать рот хлоркой все же запрещалось.

— Я фониатор, и знаю что ей на горло это не повлияет.

— Фониатор? Вы?

— Ну, не только фониатор, я Гадина, возможно, вам моя фамилия даже знакома.

— Пани, а вот врать мне не надо: Гадина — русская!

— Вам что, каждому паспорт показывать нужно? Вот, смотрите…

— Извините, пани Гадина, но вы говорите по-польски, как будто родились и выросли в Варшаве…

— Спасибо за комплимент. Вы знаете, что делать, так делайте. Сколько я вам должна?

— Вы? Ничего. Так, девочка… она тоже русская?

— Да.

Поляк перешел на русский, со страшным акцентом, конечно, но на вполне понятный:

— Девочка, сейчас будет немного тошнить, но вы просто потерпите, это будет не больше минуты… вот и все. И вам нужно будет повторить процедуру завтра, лучше всего утром, часов в восемь-десять, и в обед, часа в два-три. Мое дежурство закончится через два часа, но я передам смене, что вы приедете… Пани Гадина, а можно как-то получить билет в Лесную оперу? Я готов заплатить столько…

— Я могу достать только один билет на последний день, зато вы сами увидите, как поет излеченная вами девушка. И внуки ваши будут гордиться тем, что их дедушка вылечил самую знаменитую певицу Советского Союза. Ну, когда она станет самой знаменитой, лет через пять…

— Я видел по телевизору, как поют дети из вашего ансамбля, и если вы говорите, что девушка будет великой певицей… Я вас завтра сам тут подожду, и утром — я с восьми вас ждать буду, и в обед. Спасибо вам, пани Гадина!

На обратном пути я предупредила Жанну:

— Ты никогда и никому не рассказывай, как тебя тут лечат: формально это запрещено и врача могут даже в тюрьму за это посадить. То есть я про Польшу не знаю насчет тюрьмы, но рисковать не стоит.

— Не расскажу. А вот интересно: противно было, конечно, просто ужасно — а теперь горло и болит много меньше… А если вдруг кто спросит, что мне говорить?

— Скажешь, что тебе горло мазали раствором Люголя.

— Каким?

— Забудешь… скажешь, сладким йодом. Он по цвету как йод, и пахнет им же — а из чего его делают, я не знаю…

То есть я, конечно, знала: когда-то, видимо, мельком этикетку увидела, и память чучелкина мне картинку прямо в морду сунула. Но если я всегда все буду знать, то люди могут что-то заподозрить — а оно мне надо? С таксистом я договорилась, что он и завтра утром нас в больницу свозит, и днем… А в холле гостиницы нас ждала встревоженная Екатерина Алексеевна:

— Елена Александровна, как все прошло? Что врачи сказали?

— Жить — будет. И петь тоже. Мне будет нужен один билет на заключительный концерт: надо врача отблагодарить.

— Я вам дам свой: мне все равно в пятницу вечером придется в Москву возвращаться. Надеюсь, врач не сильно обидится, что ему достанется место почетных гостей? — было видно, что Фурцева на самом деле за Жанну переживала и сейчас испытала серьезное такое облегчение. — А вот что я ваше выступление из-за этого в пятницу пропущу, будет обидно… но его я посмотрю тогда в записи: концерт и в Союзе будет транслироваться, а на телевидении его запишут, с поляками мы об этом договорились, и о том, что в регионах мы его сможем еще дважды показать в записи… А вот выступление Жанны я точно не пропущу! Жанна, ты себя как чувствуешь?

— Чувствую, что в воскресенье спою. Ну, если Елена Александровна разрешит, конечно…

— Елена Александровна, а у вас для выступлений из-за замены исполнителя проблем с составом не будет?

— Хорошо, что вы напомнили! По расписанию у нас на заключительном концерте две песни будут…

— Ну да, а если вы хоть на каком-то конкурсе призовое место займете, то даже три.

— Екатерина Алексеевна, вы там свяжитесь с нашими, пусть у нас в городе хоть из-под земли найдут человек тридцать школьников… школьниц, только девочек, пусть девочки захватят скрипки, которые я для них делала и пусть там хоть наизнанку вывернутся, но утром двадцать восьмого все они должны прилететь в Гданьск.

— А куда вы их деть-то собираетесь? Сейчас в городе и окрестностях в гостиницах и одному человеку места не найти!

— Утром прилетят, ночью обратно улетят.

— А захотят ли ваши дети так мучиться? Шесть часов в самолете ради пятиминутного выступления…

— А вы там скажите, что Гадине очень нужна их помощь, и везите только тех, кто сам мне помочь захочет. Из моей школы, из хоровой студии…

— Ну… хорошо, я постараюсь все сделать. Но, сами понимаете, не обещаю…

— А насчет самолета вы у Леонида Ильича помощи попросите: почему-то ему эта польская премия очень нужна — вот пусть он тоже ради нее поработает немного…

Утром я съездила с Жанной еще раз в больничку, а когда вернулась, меня уже ждал молодой человек из советского консульства в Гданьске на «Мерседесе». С дипломатическими номерами, и я машину реквизировала. Правда парень начал было возражать, говорить, что с моими советскими правами мне тут ездить как бы и нельзя — но я его переубедила, показав лицензию уже аргентинскую, которую мне Алехандро сделал. Дипломатическую, с указанием «моей должности»: «Primer Secretario de la Embajada de la Unión Soviética». Конечно, это была должность матери, мне до первого секретаря было бы еще лет сто расти без малейшего успеха, но в полиции (или где там лицензию делали) просто в мое это переписали из лицензии мамы. А Алехандро по этому поводу лишь посмеялся: «самый юный первый секретарь посольства в мире» и ничего исправлять не стал. Тем более, что по правилам аргентинским я до восемнадцати лет все равно без сопровождающего взрослого машину водить права не имела — а теперь мне лицензия оказалась на руку. К тому же я чем-то (не будем уточнять чем) почувствовала, кем парень в консульстве трудится и его «добила»:

— Если хотите, можете вот прям щяз позвонить товарищу Семичастному и уточнить, имею ли я право тут на машинах ездить…

Звонить и уточнять он почему-то не захотел, я его проинструктировала насчет того, когда и куда надо будет Жанну свозить — и оправилась по делам. И Фурцева тоже уехала по своим культурноминистерским делам, а я отправилась в Лесную оперу улаживать дела технические. Все же, раз «штатная певица» заболела, пришлось и программу немного подправить — а для выступления моих девочек требовалось и аппаратуру кое-какую наладить… в общем, развлечений мне на день хватило с избытком. И я поняла, что Линда Закалинская язык действительно знала даже лучше многих поляков: после некоторых моих высказываний рабочие сцены меня вдруг как-то резко зауважали и мне удалось поставить свой пульт туда, куда я и хотела. А когда кто-то из организаторов этого мероприятия захотел что-то по этому поводу возразить, бригадир рабочих, слегка очи потупив, подошел ко мне:

— Пани Елена, вы можете повторить то, что мне сказали про ваш пульт? У вас очень доходчиво получилось и кратко — а нам с этими ослами спорить некогда, работы и так невпроворот…

И, получив желаемое, буквально в двух словах объяснил этому пану, куда ему соваться точно не стоит. А ведь я даже до знаменитого на весь мир польского бобра в своих речах еще не добралась! Я вообще ни единого нецензурного слова не произнесла, не люблю свой язык поганить — но харизму я среди польского пролетариата прокачала до максимума. Причем даже они не знали, кто я такая: организаторы весь техпроцесс на площадке отладили на «пять с плюсом», но — скорее из-за «низкопоклонничества перед Западом» — у каждого человека на сцене и вокруг нее имелся бейждик, на котором цвет полоски сверху означал, кем человек работает, а снизу проставлялось имя. И у меня бейдж был «инженерный», а в поле имени было написано «Елена», так что почти все поляки считали, несмотря на «не совсем польское имя», что я — «инженер из Варшавы»: сама слышала, как они меня меж собой так называли.

Но для меня важным стало то, что парни все сделали так, как я хотела. А главным — что я «прочувствовала» сцену Лесной оперы. У меня же на всех концертах «управление» детишками выглядело как на каком-нибудь автомобильном экране заднего обзора: перед глазами была картинка сцены, по которой перемещались маленькие зеленые «юниты» — и сцену я как бы видела «со стороны». Причем с любой, будто камера перемещалась по моему желанию — а теперь я могла и эту сцену так же «увидеть». И «юнитов» правильно на ней расставить. То есть теперь я точно была уверена, что дети все правильно сделают, а вот насколько у меня самой все получится сделать правильно… В общем, спать я пошла, вернувшись в гостиницу уже в двенадцатом часу, в чувствах смешанных. Но в целом — в спокойных — и приснился мне сон…

Иногда бывает так, что сон все же мозг успевает запомнить — и у меня именно это и произошло. Во сне я долго спорила с Фурцевой, упорно ей доказывала, что раз поляки лижут зад британцам и американцам вплоть до использования американских бейджиков для рабочих и даже название главного своего приза взяли английское, то и побеждать их нужно именно на этом поле, воспользоваться, так сказать, польской «слабостью». И даже во сне ей показала несколько песен, которые мне победить помогут. Правда, в этом сне Екатерина Алексеевна меня сначала просто с какашками смешала, но затем (ведь сны — они хоть как-то, но под человека подстраиваются, так что «победа наших» там часто происходит) она сказала «ну, валяй, сама за результат отвечать будешь, а я умываю руки». И я ей (напоминаю, именно в сне) даже мыло для этой цели подала, вроде бы «Земляничное»…

Проснувшись (а на часах уже было около половины десятого), я вдруг поняла, как этот «Приз за шедевр» — именно так называлась главная премия фестиваля — заполучить с минимальными затратами собственных калорий. Концерт должен был в шесть начаться, наше выступление по расписанию в половине восьмого где-то планировалось, так что я собрала девочек в ресторане гостиницы и вкратце объяснила, что им будет нужно сделать. И Людочку припахала:

— Люда, так уж получилось, что раз Жанна приболела, я без твоей помощи не обойдусь. Так что сегодня ты одевай, как и все девочки, белое платье… то есть белый костюм: будешь играть на клависах. Дело несложное, там и стучать нужно будет пару раз на двадцать четыре такта — но у тебя уже чувство ритма отработано и, кроме тебя, нас никто сегодня просто не выручит.

— Хорошо. Елена, но стучать этими палками все же кто угодно сможет, а вы всего четырнадцать девочек отобрали, это даже если меня считать.

— Да, а завтра девять человек на сцене будут, но ты-то знаешь, как утомительно музыку хорошо играть, так что пусть они сил пока набираются. А чтобы им скучно не было, они за техников поработают, других-то у нас просто нет. И да, Зоя, ты за пультом сидеть будешь, следить, чтобы звук в зал качественный шел…

Когда мы выходили из столовой, ко мне подошла Фурцева:

— Елена, держите мой пропуск на фестиваль, врачу его передайте: Леонид Ильич меня попросил сегодня же в Москву вернуться… по вашему вопросу, точнее, по вашему предложению насчет дополнительных детей. Так что я уже в Варшаву уезжаю… а вам желаю успеха. И надеюсь, что вы нас не подведете. То есть сама я знаю, что не подведете, но как министр, я обязана была сказать что надеюсь — ну, вы и сами все понимаете.

Ну что, баба с возу — кобыле легче: я на самом деле не хотела в реальности быть смешанной Екатериной Алексеевной с какашками. То есть до окончания фестиваля не хотела, а из Москвы она меня просто сразу не достанет. Ну а потом — это уже потом будет…

В гостинице народу сильно прибавилось: из Варшавы примчался советский культурный атташе, консульских (в основном на роль переводчиков моим девочкам) подъехало десятка два человек. Хорошо, что у меня остался «личный опыт» Елены Марии, я с ними очень быстро общий язык нашла. Объяснила, как, куда и когда девочек возить нужно будет (их я планировала к Лесной опере доставить часов в семь, нечего им без толку болтаться вокруг основной сцены). Выдала им на каждую девочку по сто долларов, попросила сводить их пока по магазинам чтобы девочки сувенирами разными запаслись (сказала, что «это девочкам такая премия от моей бабули»). Ну, в Гданьске (да и, по-моему, во всей Польше) использование иностранной валюты преступлением не считалось, а за доллары многое чуть ли не вдвое дешевле в магазинах продавалось. Ну а долларов этих у меня было достаточно: бабуля, узнав, что я готовлю выступления в Сопоте, прислала какого-то своего работника с чемоданом зеленых бумажек. Ну, не с чемоданом, а всего лишь с портфелем — но на сувениры деточкам мне денег жалеть не пришлось. Ведь это, по большому-то счету, были вообще копейки — а девочки что-то для себя приятное купят, причем сами, у них настроение поднимется — а с хорошим настроением и музыка играется куда как лучше…

Ну да, если настроение хорошее, то оно действительно хорошо. А если настроение поганое… Я, заехав по дороге (сделав крюк на полчаса), отвезла доктору пропуск Фурцевой и к полудню добралась до Лесной оперы. И оказалось, что я чуть не опоздала: то, что было вчера по моей просьбе сделано, по распоряжению какого-то хмыря начали переделывать обратно. Так что пришлось в процесс срочно вмешаться, поорать от души, да так поорать, что какой-то поляк из рабочих ко мне подошел и с улыбкой сообщил:

— Пани… Елена, — продолжил он, взглянув на бейджик, — орет так, что ее без микрофона даже на последнем ряду зала слышно прекрасно. Почему бы пани с таким могучим голосищем на фестивале не выступить?

— Ору, потому что иначе тут меня кое-кто понять не желает. А ваше предложение выступить мне нравится, я, наверное, так и сделаю. Точно сделаю, и первый приз завоюю!

— А потом мы будем хвастаться перед детьми и внуками, — в разговор вступил другой рабочий, — что пани, победившая на фестивале в шестьдесят шестом лично на нас орала так, что мы от ужаса чуть не обделались.

— Почему «чуть»? Разве я на вас еще недостаточно громко наорала? Ну так это можно быстро исправить…

Хорошая шутка, сказанная к месту и вовремя, настроение повышает у всех окружающих, а с хорошим настроением что угодно делается быстрее и лучше — так что еще до пяти (то есть до того, как первые исполнители начали подъезжать) на сцене все работы были закончены и все, что я хотела, тоже было сделано. Рабочие даже проложенные вчера кабели прикрыли какими-то резиновыми ковриками: ходить не мешает, а кабели не торчат где не надо. Эти коврики, как мне сказали, рабочие (по моему совету) откуда-то из Гданьского порта притащили. То есть я им не в порту их искать советовала, а просто такие коврики постелить — а они уже сами их нашли, причем даже цвета такого, что они на серой сцене не выделялись.

А в половине шестого уже и публика повалила. Вообще-то четверг — день совершенно рабочий, но в Гданьске много предприятий еще до пяти работу заканчивали, так что недостатка в зрителях тут не было. Самое забавное, что рабочие меня пригласили концерт посмотреть из какого-то «тайного закоулка»: техническому-то персоналу билеты не полагались, но рабочие все же изыскали способ фестиваль и без билетов посмотреть. А так как я, по мнению этих работяг, как раз «техническим персоналом» и была (хотя и «иностранным» — все же они уже выяснили, что я не полька), то «проявили классовую солидарность». И даже — поскольку я была все же в костюме (ага, в пурпурном) — мне откуда-то стул притащили.

Из этого закутка сцену были видно хотя и «сбоку», но все же видно было неплохо. И слышно тоже — так что я с некоторым удовольствием начало концерта посмотрела. Причем удовольствие испытала не от выступлений, а от того, что они были… какими-то неестественными. Каменные морды исполнителей, вычурные — и совершенно неестественные — позы: таких победить будет нетрудно. А я уже именно на победу, причем безоговорочную, и нацелилась.

А еще мне из закутка было хорошо видно подъезд, куда приезжали машины и автобусы с исполнителями, и когда я увидела, что из автобуса вылезают мои девочки, поднялась:

— Спасибо, товарищи, мне очень понравилось. И то, что я увидела, и особенно то, как мы обо мне позаботились. Но мне уже, к сожалению, пора идти.

— Пани, а как же ваше обещание выступить тут и всех победить?

— А я как раз выступать и иду. Надеюсь, вам мое выступление понравится…

И под веселые смешки польских работяг я пошла к свои девочкам. Ну что, у них у всех тоже настроение было отличное, и к выступлению все они были готовы. И даже то, что автобус минут на двадцать задержался, никого не взволновало: всем было понятно, что «мы успеваем». В том числе и потому, что как раз в выступлениях был объявлен небольшой перерыв «для смены декораций» — а это еще минут пятнадцать дополнительной форы.

Я к девочкам даже подходить не стала: меня они увидели, полностью успокоились. А когда на сцену работники стали рояль выкатывать, те, что в черных костюмах были, без малейшего напоминания с моей стороны пошли и все микрофоны там подключать. Ну в самом деле, зачем еще звуки разные издавать, если их я могу просто «усилием мысли» куда надо направить…

А к оставшимся подошла польская ведущая и принялась девочек о чем-то расспрашивать. Очень удобный момент: девиц я подобрала довольно крупных, а полька была не сказать что великаншей, на фоне девочек она вообще ростом не выделялась. И тоже в светлом платье была одета, так что я тихо подошла, тихо всех девочек в лобик перецеловала… И сообщила ведущей «неприятное известие» о том, что Жанна заболела. И рассказала, что мы без нее делать собираемся. То есть «то же, что и с Жанной, только без Жанны». Так что через пятнадцать минут она вышла на сцену и объявила:

— С чувством печали хочу сообщить всем зрителям, что объявленная в программе лучшая советская юная певица Жанна Рождественская из-за болезни сегодня выступить не сможет, хотя мы и надеемся, что к заключительному концерту она поправится и там исполнит приготовленные ею для конкурса песни. Но это не повод расстраиваться: на смену павшему бойцу всегда приходит другой. И в команде Советского Союза замена: вместо сошедшего с трассы игрока на поле выходит уже играющий тренер!

Девочки не спеша вышли из-за… того, что можно было назвать кулисой. Две «девочки в белом» с контрабасами (а «девочки в черном» им их нести помогали), затем три виолончелистки, которые уже сами виолончели свои несли. Их зрители встречали бурными аплодисментами, и ими же, разве что чуть менее бурными, встретили и шестерых скрипачек — но падение бурности скорее всего объяснялось тем, что скрипки-то девочки несли, а смычков у них не было. Затем вышли четыре девочки, которым я назначила роль бэк-вокала, и они выстроились за ранее выкаченным на сцену роялем. Тут уже аплодисменты стали менее уверенными, но когда на сцену вышла Людочка с клависами (это просто две палочки, которыми нужно друг об друга стучать), аплодисменты снова вспыхнули: насколько я выяснила, концерты, где она солировала, в Польше по телевизору несколько раз показывали — то есть ее в лицо люди узнали, а пластинка с записью «L’amour Est Bleu» тут уже почти в полумиллионе копий разошлась.

А я тем временем сама к выходу на сцену готовилась. То есть я-то знала, что сыграть смогу точно что угодно и на чем угодно, а вот насчет спеть у меня все еще оставались определенные сомнения. И я решила попробовать поработать через «нулевой адрес» — ведь чучелка говорила, что он вообще нужен исключительно для того, чтобы я «могла управлять сама собой». Правда, сама себя я лоб поцеловать точно не могу, но наверняка же есть и иной способ «самоподключиться», чучелка не стала бы мне туфту гнать. То есть способ есть, но я его еще не знаю. Или знаю?

Я провела рукой по пересохшим от волнения губам, вытерла пот, выступивший у меня на лбу — и «увидела», как на «картинке» сцены кроме зеленых «юнитов» появилась еще одна светящаяся область. Не на сцене, а внизу картинки, посередине. Нежно-сиреневого цвета, и по всему телу пробежала легкая дрожь. И я «себя почувствовала» вообще всю — так что, когда ведущая дождалась окончания аплодисментов и на краю сцены снова повернулась к залу, я ей мысленно кивнула и неспешно направилась к роялю. Вся из себя в пурпурном костюме, в белой шелковой кофточке — и шла ровно столько времени, сколько польке потребовалось, чтобы объявить:

— Встречайте: самый популярный композитор Земли, создатель и руководитель ансамбля «Барабаны Страдивари», автор и режиссер одного из самых популярных в Европе фильма Елена Мария Аделита Есения… — я заставила ее мое имя полностью произнести, потому что чувствовала, что быстро я тут идти вообще не могу, но имя-то у меня для этих целей самое подходящее, так что когда она закончила на мажорной ноте моё именование «Гадина!», я как раз села за рояль. А когда она начала объявлять «И она исполнить для вас…» я почти полностью отключилась от «окружающей реальности», мысленно проверила, что Зоя включила магнитофоны на запись, правильно выставила эквалайзер — и отдала команду «начинать». Да, управление собой — дело-то, оказывается, непростое, требует полного погружения в процесс — но зато я точно знала, что теперь-то все точно получится. И, дождавшись нужного такта, запела…