Гадина

Глава 12

В пятницу я забежала на минутку в центральную сберкассу города, исключительно, чтобы полюбоваться на циферки на своем счету. Вообще-то у меня это получилось проделать лишь потому, что по пятницам у меня уроки заканчивались в двенадцать: по каким-то таинственным причинам (видимо, исключительно для удобства вкладчиков) эти кассы работали с девяти утра и до половины шестого вечера, а с часу до двух там был обеденный перерыв. Так что я туда успела до перерыва, а привычная уже очередь меня не касалась: меня здесь обслуживали вне всякой очереди. И вовсе не потому, что дочка заведующей в нашей школе училась: я «по закону» являлась «VIP-клиентом», как и любой другой простой советский гражданин… у которого на вкладе хранилось больше пятидесяти тысяч рублей — а у меня денежек на счету было несколько больше.

Я еще в конце зимы узнала (лично от Леонида Ильича), что он «попросил» Фурцеву мне все «авторские» перечислять без задержек, а министриха советской культуры это поручение восприняла как «категорический императив» — и денежка мне теперь на счет переводилась на самом деле каждый день. Вообще-то денежек мне платили — по сравнению с советскими музыкальными корифеями — довольно скудно, но все же на жизнь хватало. Потому что за каждое произведение, которое можно было назвать «симфоническим», мне платили всего по четыре копейки, максимум по пять — а «корифеи» и по шесть загребали. А за мои оркестровки классики мне даже меньше денежек давали, поскольку за «аранжировки» полагалось всего пятьдесят процентов от «базовой ставки» платить, но классика-то это классика, и тут без вариантов мне а карман капало уже по три копеечки. За каждое отдельное издание каждого отдельного произведения. На каждой отдельной пластинке…

Еще мне денежка капала за каждое исполнение этой музыки по радио или по телевизору, и тут уже суммы выглядели повнушительнее: за одно произведение в мой карман шло по тридцать три копейки. Так что только с новогоднего концерта, на котором детишки успели сыграть шестьдесят пьес, в мой карман от щедрот советского телевидения упало целых двадцать рублей. Падало двадцать рублей, от каждого показа концерта падало — а его по разным студиям страны за месяц успели показать только целиком около трехсот раз и «частями» раза в два больше (ну, судя по тому, сколько мне за это уже успели заплатить). Еще эту музыку довольно часто по радио крутили, но не целиком концерты, а только отдельные произведения, и в целом по стране ежедневно мне от радио рублей по тридцать доставалось. Но «живая музыка» даже рядом не стояла с «консервированной»: три-четыре копейки, и даже пять поначалу могли вызвать лишь насмешливую ухмылку, но это была плата за каждое произведение с каждой отдельной пластинки, а пластинки-то мои с подачи Леонида Ильича миллионами штамповались! А на каждой (если «гиганты» считать) произведений было по десятку, так что насмешливая улыбка как-то быстренько испарялась, а если учесть, что за январь моих пластинок (и только «гигантов», всякие миньоны и тем более «гибкие», которые оплачивались тоже «в половинном размере», я даже и не считала) успели отштамповать и продать чуть меньше четырех миллионов, и мимика морды лица мгновенно менялась на восторженно-уважительную.

За февраль мне денежек немного поменьше капнуло, но поменьше лишь самую малость, зато март обещал побить все предыдущие рекорды. Зря я пренебрежительно о миньонах раньше думала, ведь кроме выплат композиторам ровно столько же платили и «авторам текста» — а как раз в марте на миньоне у меня вышли два «произведения со словами»: на одной стороне звучала «Пой, друг» — то есть «Hey Jude» в записи непосредственно с концерта, а на другой — «Советский марш», и тоже именно концертное исполнение. Двадцать копеечек с миньона, а тираж был оговорен в три миллиона копий — и выручки только с одного диска должно было хватить, по моим прикидкам, на постройку обоих жилых домов, то есть для предприятия и для музыкальных преподавателей. Обычная-то хрущоба сейчас стоила около двухсот тысяч рубликов, а за небольшую дополнительную денежку можно было вообще хором понаставить! То есть я решила, что и от «гибких» пластинок на это же строительство выручку пустить, нефиг людям по хрущобам ютиться! Особенно нефиг ютиться талантливым работникам искусства… вроде меня, например.

Но чтобы денежек на хороший дом заработать и не остаться после завершения строительства с голым… афедроном, нужно было и дальше потрудиться, создать, так сказать, устойчивый имидж такой замечательной меня среди советского народа — а советский народ любит шоу. То есть народ еще сам этого осознать не успел, потому что раньше ничего подобного и не видел никогда в жизни — но я-то точно знала, что любит. А шоу — это штука все же не особо дешевая, к нему требуется тщательная и кропотливая подготовка. Вот только у меня времени на кропотливость не было — и я, вернувшись из сберкассы домой, снова позвонила — на Мосфильм. В декорационный цех — и за пять минут «все уладила». Правда, был шанс, что городские власти мою затею одобрят не очень, однако вряд ли они захотят ругаться с товарищем Месяцевым и уж тем более с товарищем Брежневым, так что на эту тему я даже заморачиваться не стала. А когда все с декораторами обговорила, позвонила и директору Мосфильма — просто чтобы поставить его в известность.

И поставила, хотя с ним пришлось уже минут двадцать препираться. Он решил, вероятно, что я тут работаю реинкарнацией господа бога и попросил, чтобы я ему устроила «гастроль» уже в Америку (в смысле, в США) — но удалось все же сговориться на Италии, причем и то не сразу, а ближе к концу года, и «при определенных условиях» — но желание мосфильмовца «посетить заграницу» заставило его на все мои условия согласиться: он посчитал, что условия эти ему выполнить будет просто. Наивный чукотский юноша! Но главное, декораторы уже в субботу приехали к нам в город и приступили к возведению «декорации» рядом с будущей стройкой. А выстроить им, причем меньше чем за неделю, предстояло что-то вроде будущего забора вокруг стройплощадки, просто забор я заказала довольно непростой.

Зато и недорогой: после подорожания стройматериалов, о котором объявили в начале года, кубометр строительной вагонки теперь стоил целых двадцать два рубля, а неструганная доска шла по семь рублей за куб. Ну да, на придуманный мною «забор» требовалось довольно много этих самых «кубов», но если простые граждане эти «кубы» могли лишь при большом везении приобрести, то мосфильмовцы о «достаче» палок даже не задумывались, брали с собственного склада столько, сколько требовалось.

А пока они все это строили, я (уже через Облкультторг) прикупила еще немного музыкальных инструментов, а затем снова провела «воспитательную работу» среди пятого «Б». Ребятишки, после того как сходили ко мне в гости, поведение свое сильно изменили: мало, что все «обычные» уроки они теперь всегда на отлично выучивали, так еще и физкультура у них стала чуть ли не главным предметом. Ну, это если музыку не считать — а с ними я теперь музыкой уже всерьез занялась. Потому что рассказал им о своей затее — и получила от них «полный одобрямс». А затея была простой:

— Я думаю, а, стало быть, так оно и есть на самом деле, начало постройки дворца для детей, желающих приобщиться к музыке, должно начаться с выдающегося концерта. Но снова собирать по всей школе желающих мне в этом деле помочь — дело скучное и неблагодарное, потому я считаю, что лучше моего пятого «Б» мне в этом деле никто не поможет, да и никто больше и не нужен будет, если вы все правильно сделаете.

— Что мы должны будем сделать?

— Да, собственно, немного: вы просто исполните несколько песен, дав таким образом начало народным гуляниям — а потом народ уже и сам все сделает. Но — прошу на это отдельное внимание обратить — сделает все именно народ, а вся слава вам достанется.

— Это как «вся слава нам», если там народ будет все делать?

— Это очень просто: поглядите по телевизору любой концерт, или просто пластинку любого оркестра возьмите: там объявлен из всего оркестра только дирижер. И в музыкальном ансамбле называют одного руководителя, а тут вы — все вы — будете по факту именно дирижировать всем этим народом…

— Но мы же не умеем! Мы же вообще безо всякого дирижера всегда играли!

— Прекрасно умеете, ведь дирижировать — это вовсе не руками размахивать, дирижировать — то есть руководить исполнителями — можно и иначе. Вспомните, как вы исполняли «Пой, друг»: три девочки просто стучали в барабаны, а восемьсот человек в зале хором пели, и пели именно то, что вы им указали, и пели так, как вы показали. Это как раз и будет примерно то, что я от вас жду.

— А зачем тогда все мы? Нужно-то только трое в барабаны стучать… ну и, пожалуй, пара человек на бас-гитаре…

— Поясняю: у меня для этого концерта уже запасено ударных установок двадцать штук, так что в барабаны у нас будут стучать почти все девочки. А мальчики будут на гитарах играть.

— А зачем так много-то?

— А затем: во дворце было всего восемьсот человек, а на концерт на площади соберется уж никак не меньше пяти тысяч народу, а, возможно, и больше десяти тысяч. И до каждого вам придется достучаться!

— Ну, достучаться мы точно сумеем, на двадцати-то барабанах!

— Вот и отлично, а теперь бегом с спортзал, репетировать будем.

— А какие инструменты брать?

— Никакие, будем пока выносливость и ловкость тренировать…

Вот хотела я всю неделю посвятить подготовке в очередному, причем совершенно внеплановому концерту — так фиг! Ладно, с бабулей Фиделией мы встретились, взаимно порадовались, она мне рассказала, как хорошо ее оркестр советская публика встречает. Честно говоря, оркестр у нее был все же не выдающийся, но вот музыка аргентинская народу действительно очень понравилась. По той же причине, что и «моя»: она была «совершенно новая». Ну и «заграничная», это тоже со счетов сбрасывать не следовало. А после обычных чисто «семейных» разговоров бабуля переключилась уже на разговоры «деловые», и вот они у меня почти неделю и заняли. То есть я после школы мчалась в Москву, с ней очередные вопросы проговаривала — а затем мы уже вместе с ней катались в разные места и объясняли разным советским товарищам «в чем они так неправы».

А «неправых» набралось… да почти все чиновники «от культуры» ими были. И я сильно порадовалась тому, что сразу после моего первого концерта Андрей Андреевич прислал мне сразу двух «юридических консультантов». То есть дядька-то точно мидовским был, а вот женщина почти наверняка под своим строгим жакетом носила мундир с очень немаленькими погонами. И я узнала, что мне просто повезло с тем, что я на «Мелодию» отправляла записи, которые сама делала: все, что записывалось в студиях «Мелодии», сразу же и навсегда становилось собственностью государства, а вот что я сама для себя записала, оставалось собственностью уже моей. И вот их уже бабуля на мое имя в разных заграницах регистрировала, так что Минкульт ими торговать уже не мог. Точнее, не мог без моего на то высочайшего дозволения — но я давно уже дурой не была и дозволения не давала: Минкульт буржуям «для прославления советского строя» лицензии почти бесплатно передавал и автору с такой деятельности ни копейки не доставалось, а бабуля… Она и слово-то такое — «копейка» — узнала, когда в СССР прилетела, а вот в прочих денежных знаках она ориентировалась крайне неплохо, и «грабить внучку, ставшую гордостью всей семьи» она никому бы не позволила. И уже не позволяла: за вышедшую во Франции пластинку-миньон с «L’amour Est Bleu» содрала с издателя по десять франков с диска и еще пятнадцать процентов с продаж они должны были отдать. Так что с нами везде ездила эта женщина (мне она представилась как «тоже Елена Александровна») и объясняла товарищам что-то насчет чужого каравая.

Она и во Всесоюзное управление по охране авторских прав со всеми моими нотами ездила, причем даже не удивляясь тому, сколько я успеваю нотной бумаги исписать… за день. Зато с регистрацией моих прав все было просто замечательно — а для чего все это нужно было конторе, я уже тоже знала и даже возражать против их затей не собиралась. Потому что их затеи было долгоиграющими, они могли сработать когда мне уже двадцать один стукнет, а до того мне еще дожить требовалось. То есть доживу, конечно, но не очень скоро — да и к тому времени смогу им и кое-что более интересное показать. Очень интересное: я же, наконец, свой «инструмент» вроде как окончательно освоила и даже отладила. И, кстати, как раз на предстоящем концерте кое-что уже и продемонстрировать товарищам собралась. Правда, поймут ли они, что именно я показываю? Хотя… дураков в конторе все же не держат, там только иногда предатели встречаются, но на таких мне и вовсе плевать. Пока плевать…

По счастью, все «присутственные места», в том числе и в Минкульте, закрывались не позднее шести, так что я даже успевала домой вернуться, чего-то в желудок закинуть и со своими пятиклассниками немного в школе позаниматься.

Бабуля очень довольная улетела обратно к себе в Байрес, захватив с полсотни моих записей, и у меня целых четыре дня осталось на тренировки с детишками. Правда, репетиция за все время была только одна, и на ней двадцать девчонок там самозабвенно лупили по барабанам, что кто-то из жителей соседних домов в школу милицию вызвал. Но парни просто посидели в зале, послушали, повосхищались — я их туда пустила, взяв предварительно с них клятву, что «они никому и ни за что», после завершения репетиции они меня домой на своей машине отвезли — и более никаких неприятностей не было. До самого воскресенья не было, но и то, что в воскресенье произошло, к неприятностям отнести точно было невозможно.

То есть невозможно, если не считать неприятностью то, что мне пришлось в субботу почти до трех ночи на «декорации» трудиться, да и с самого раннего утра — на самом деле с очень раннего, с шести часов — доделывать то, что вчера не успела. А потом — уже где-то с двенадцати — я снова ругалась с телевизионщиками, которые принялись свою аппаратуру расставлять на площади перед дворцом. Но это была уже «привычная ругань», без какого бы то ни было негатива: положено же им с Гадиной ругаться, пришлось обязанность святую исполнить.

То есть на самом деле повод для ругани все же нашелся: они уже «по привычке» захотели вместо микрофонов с камер (их они сразу три притащили) подключиться к моему пульту, а я им в меру своего таланта объясняла, что «так не получится», поскольку тогда зрители «не почувствуют настроения публики». Вероятно, несколько эмоционально объясняла: когда я в сердцах перешла в одном месте на испанский, стоящая неподалеку Светлана Жильцова аж покраснела. Но — мастерство не пропьешь, она сделал вид, что и не слышала ничего.

Ну и молодец, а без десяти три уже и репортаж с этого торжественного мероприятия начался. Опять, как она сказала, «по второй программе» — то есть не мне сказала, а в камеру: она именно «репортаж с места события» и вела. То есть на сцену (на те подмостки, которые после концерта должны были окончательно в забор превратиться) ей лезть и не требовалось, а так как до запуска музыки время еще оставалось, она очень ловко выуживала из собравшейся толпы людей, которые могли внятно ответить на ее вопросы — и вопросы свои задавала. Простые, вроде «а как вы –относитесь к строительству в вашем городе дворца для одаренных детишек», а случайно выбранные ей люди почти хором отвечали практически одно и то же: «у нас в городе все дети талантливые, так что относимся резко положительно».

Ну да, она же городскую газету не читала, а в ней именно в таком ключе предстоящая стройка и расписывалась. А так как людям нравится, когда их детей «руководство страны и даже сама Гадина считает талантливыми», то трудно было бы ожидать других ответов. То есть какая-то дама именно эту фразу и произнесла — и я в очередной раз восхитилась профессионализму Светланы Алексеевны: она не то что хохотом не разразилась, а даже улыбаться шире не стала…

Ну да, реклама — это великая вещь, особенно если реклама правильная и ненавязчивая. Две небольших заметки с интервалом в неделю в городской газете (она как раз еженедельной было) — и на площади уже собралось полгорода. День выдался небывало теплым и солнечным, народ в массе своей был одет в костюмы (мужская часть) или в плащи (женская), а дети вообще почти все в легких курточках пришли. И ветра почти уже не было, так что люди просто стояли и ждали начала представления. А раз люди собрались в ожидании «новой музыки»… то есть все же зрелища, насчет музыки в городе уже никто и не сомневался, то нужно было людям это зрелище дать. И начала его давать единственная не моя пятиклассница: Людочка, которая вышла на подмостки, взяла в руки гитару (электрическую), подошла к микрофону и произнесла простые слова:

— Мы сейчас начнем наш небольшой торжественный концерт, посвященный началу строительства нового Дворца для нашей прославленной хоровой студии. Но концерт будет не студии, им пока еще репетировать концерты просто негде, так что за них отдуваться будут «Барабаны Страдивари». А вот когда Дворец выстроят, то в студии этой сможет заниматься гораздо больше наших… ваших детей, наших друзей и соседей. И это будет прекрасно, ведь все дети талантливы. Им просто места пока нет талант свой проявить. Однако и нам на всех собравшихся проявлять талант будет трудновато… есть среди собравшихся пятиклассники, которые готовы нам немного помочь? Только пятиклассники, у нас сегодня именно концерт пятиклассников будет… так, все желающие подходите… вон за ту кулису. А пока они подходят, мы и начнем. Итак, вашему вниманию мы предлагаем песню про космонавтов, так как день космонавтики послезавтра вся страна отмечать будет. Но вот стать космонавтом очень трудно, не каждому это дано. Встречайте: Саша Дементьев! Песня прозвучит в том числе и на иностранном языке…

«Таких не берут в космонавты» произвела эффект разорвавшейся бомбы. А Людочка, как и было отрепетировано заранее, продолжила свой «конферанс»:

— Я гляжу, песня вам всем понравилась, так давайте ее все вместе споем. Каждый куплет будет начинать Саша, женщины подхватят «не тем ударился о воду, дурачок» потому что женщины у нас все заботливые, мужчины суровыми голосами пропоют о том, каких именно не берут в космонавты, а потом уже все вместе споем «Spaceman», что в переводе с английского и означает «космонавт». Сначала так споем, а потом, может, мужчины и женщины своими партиями поменяются — и мы посмотрим, как лучше получится. Ну что, готовы? Саша, не подведи…

Песню исполнили еще два раза, а затем, когда народ все же немного успокоился, детишки запустили «проходную» песню на космическую тему «Притяжение Земли». Спокойно исполнили, и довольно неплохо: тому же Лещенко до такого исполнения как до Пекина… в общем далеко. Затем детишки просто замечательно исполнили «Млечный путь» из неснятого еще «Большого космического путешествия» — а тем временем мимо меня прошло еще почти две сотни совершенно посторонних пятиклассников, сто восемьдесят семь человек (правда, пятерых я «отклонила» по известным мне причинам). То есть они в большинстве вид делали, что пятиклассники: там минимум троим хорошо если лет восемь исполнилось, но я особо и не придиралась: мне не классы требовались, а массы и класс! Который они сейчас всем покажут…

Я действительно свой «инструмент» освоила: теперь я могла «контакт» установить всего на час. То есть могла его где-то через час просто «выключать», и даже через полчаса так сделать могла. А мне нужно было почти двум сотням «случайных прохожих» продемонстрировать их собственный талант. Ну и родителям этих талантов показать их детей с «правильной» стороны. Так что пока «мои» пели песни, «чужие» просто встали вдоль «крыльев» поставленных в торце Дворцовой площади подмостков, и это выглядело, как будто все они просто на более удобные места перешли, чтобы на исполнителей вблизи смотреть. Однако у меня на «пришельцев» были совсем другие планы, так что когда Людочка положила гитару и села у рояля, а все девочки из моего класса просто встали и ушли за кулисы, они тоже за кулисами скрылись. И на сцене остались Людочка (за роялем), Таня Ефремова за ударной установкой, Сашка с бас-гитарой и еще два мальчишки с гитарами уже обычными (но все же электрическими). И Валя Тихонова со скрипкой (с альтом).

Лидочка сыграла вступительные такты, затем запела — и на площади стало очень тихо: все вслушивались в слова новой песни. А когда она допела куплет и Таня на ударной установке сыграла перебивку, занавесы, изображавшие кулисы просто упали и исчезли (киношники такие трюки очень хорошо умели проделывать) и припев начался под звуки уже двадцати ударных установок. А еще — двадцати электрогитар «для пятого класса» — я все, что мальчишки сделать успели, принесла), полного комплекта духовых, которые в кружке при Дворце имелись, почти всех инструментов, что у меня в оркестре были (кроме «итальянцев», конечно) и детишки во всю глотку грянули знакомый до слез (мне знакомый) припев.

Ну да, в таком исполнении «Трава у дома» до пяток пробирает, а когда перед завершением песни все музыканты одновременно «заткнулись», а девочки-барабанщицы под звук одних ударных установок снова припев пропели, даже у меня горло перехватило. И поэтому я не успела вмешаться — и Людочка, после многочисленных воплей из публики, с улыбкой заметила:

— Ну, только если вы все припев с нами петь будете. Но это уже в последний раз на сегодня, людям работать надо: Дворец сам себя не построит…

Скромный такой концерт получился, в полчаса уложился. Только, мне кажется, эти полчаса все, кто на площадь сегодня пришел, будут очень долго помнить. И зрители, и «невольные исполнители». Последние с радостным гомоном побежали к родителям, которые наблюдали (наверное, рты разинув от удивления) за их выступлением, «мои» аккуратно собирали инструменты вместе с пришедшими им на помощь милиционерами (я думаю, что сегодня вообще вся городская милиция здесь собралась, даже начальник горотдела — и тот, как я заметила, две тубы очень бережно нес обратно во Дворец).

А ко мне подошла Светлана Алексеевна:

— Елена Александровна, я уж не знаю, как вам удалось столько школьников подготовить, а ведь они и на самом деле выглядели, как будто на площадь случайно пришли…

— Никого я не готовила, Людочка сама всех пришедших на концерт пятиклашек пригласила. Вероятно, побоялась, что у нас в оркестре народу не хватит на то, чтобы звук на всю площадь раздать. А дети — я же вам говорила, что все дети талантливы?

— Да… и мне здесь тоже почти все именно это и говорили…

— Тогда… я сейчас минуточку посижу отдохну, в смысле, дождусь, когда придут те, кто мой пульт унесет на место, и с вами еще немного пообщаюсь…

Но я даже договорить не успела: ко не подбежала Эльвира Андреевна:

— Елена, вас там срочно к телефону!

— Скажите им, пусть попозже перезвонят. Вечером, домой…

— Там вас Леонид Ильич у телефона ждет…

Ну да, Брежневу же не скажешь «перезвоните попозже». То есть я бы сказала, но вот Эльвира Андреевна… а подводить ее не хочется, она же мне так сильно в подготовке этого концерта помогала, да и не только в этом. Так что встала, попросила ее «пока приглядеть за пультом» и бегом направилась в ее кабинет. Взяла трубку, а в ней — тишина. То есть совсем тишина, ни гудков, ни даже шорохов каких. Я пару раз проорала в нее «Алё», затем уже почти повесила — но в последнюю секунду все же услышала в ней голос и снова прижала трубку к уху:

— Гадина? Я тут посмотрел на то, что ты вытворяешь там у себя возле дворца, и поэтому хочу кое о чем тебя попросить. То есть сразу предупреждаю: мне выступление твоих детишек очень понравилось, особенно эта последняя песня, хотя и первая… но оно и понятно, тебе же пока восемнадцать, детство в… в общем, играли детишки отменно.

— Последняя песня исполнялась я даже не знаю кем, Людочка просто ребят из зрителей пригласила.

— Это мы потом обсудим… то есть я о другом. Я тут позвонил на «Мелодию», а они мне сказали, что эти песни на пластинках они до конца года выпустить не смогут.

— А мне-то что за горе?

— Да тьфу на тебя! Ты научишься старших хотя бы дослушать? Не смогут они потому, что каких-то лаковых дисков у них не осталось. Та хоть знаешь, что это такое?

— Знаю.

— Теперь и я знаю, а еще я теперь знаю, что в СССР их вообще не делают, а покупают в Америке. Их только две компании делают, американские как раз, тут у меня записано какие, где тут, а, вот: «Аудио» и «Транско». И в этом году они нам больше уже не продадут…

— Почему?

— Потому что Фурцева всю выделенную валюту… неважно, а все, что на год закуплено было, уже на другие твои пластинки истратили. Ты можешь у бабушки своей попросить нам хотя бы пару сотен таких дисков прислать? Ну хоть сотню, а мы ей потом деньги вернем, только не очень скоро. Ведь не на пропаганду коммунизма диски эти проклятые нужны, а на твою, черт бы тебя побрал, музыку!

— Ладно, сама куплю Они дорогие?

— Да, очень. Но твои песни про космонавтов, и про не космонавтов особенно, не издать до летних школьных каникул было бы политически близоруко… то есть было бы обидно их не издать.

— Я поняла, но ведь в любом случае они не дороже денег. Куда лаковые диски везти?

— В СССР.

— Это я уже поняла, а точнее?

— Ты их купи, а куда везти… тебе скажут. И — спасибо за концерт!

Я — снова бегом — вернулась на площадь, но застала там только сматывающих кабели телевизионщиков. Которые на мой вопрос ответили, что Светлана Алексеевна «минуты три как уехала». Ну не обидно ли? Я так готовилась, «инструмент» свой, можно сказать, затачивала — а «вонзить» его в нужную мне жертву снова не вышло. Впрочем, еще не вечер. То есть вечереет уже, однако первого мая будет еще один концерт, и вот тогда…

И в размышлениях о том, что будет тогда, я не спеша отправилась домой. Пешком. В сопровождении почти что роты милиционеров…