Гадина

Глава 22

— Здравствуйте, Эллеонора Валериановна, проходите. Извините, вот сюда, на кухню: я просто еще до конца не переехала, больше сесть просто негде. Чаю хотите?

— Ну, если недолго…

Я посмотрела на часы, без пятнадцати двенадцать. А «Музыкальный киоск» у нас…

— У вас же передача через полтора часа! А вам за сколько до начала туда приехать-то нужно? Хотя… воскресенье, дороги почти пустые, успеете.

— Мне сказали, что автобус до ВДНХ идет максимум сорок минут, а там на троллейбусе…

— Понятно. Так, пейте чай, не спешите и не давитесь, вот тортик хороший, мне его сегодня Леонид Ильич подарил. А у меня выходной, так что я вас до Останкино подвезу, за полчаса доедем. А вы что, ко мне на автобусе ехали?

— На электричке. Утром товарищ Месяцев сказал, что надо о вас одну передачу сделать, но, сами понимаете, не уточнил как и о чем конкретно. То есть понятно, что о фестивале в Сопоте, но я хотела сначала с вами кое-что обсудить, и на телевидении адрес ваш мне дали… только старый, хорошо что меня мальчик узнал и сюда проводил. Я имею в виду «Музыкальный киоск», вы ведь слышали о такой телепередаче?

Ну не зря ее называли самой скромной, самой интеллигентной (в хорошем смысле слова) и самой обаятельной телеведущей, а для меня она вообще легендой телевидения была: каждое воскресенье в тринадцать-тридцать тридцать два года передачу вела без единого перерыва! На два года дольше, чем Юрий Сенкевич вел «Клуб кинопутешествий»!

— Ну, вас разве что слепой не узнает, да и то, если вы молчать будете, как партизан на допросе у фашистов. А меня в городе наверное все дети знают, и уж тем более соседи. Я вчера переезжала, мальчишки со двора мне наперебой предлагали помочь вещи перетаскивать… — я внимательно оглядела гостью, ведь ее еще и самой элегантной ведущей называли, а сейчас она была в каком-то явно не парадном одеянии. — У вас костюмы прямо в студии хранятся? Вы переодеться-то успеете? Я тогда за машиной быстро сбегаю, тут недалеко, а вы чай пейте, тортики вот… мне их все равно не съесть, а так хоть хорошему человеку достанется. Потому что если вдруг на дороге пробка будет… лучше все же заранее ехать.

— Не стоит, сегодня программа в записи пойдет, мне просто на всякий случай нужно в студии быть.

— Эллеонора Валериановна, вас, как ведущую лучшей музыкальной программы я, как хотя и не особо известный, но музыкант, просто обязана холить и лелеять. И заботиться о вашем душевном равновесии. И вы не стесняйтесь… а хотите еще «Прагу»? А то мне сегодня тортов понатащили…

— У вас праздник какой-то? Извините, что помешала, я тогда пойду…

— Ага, праздник! Приперся Николай Николаевич, Леонид Ильич и еще один… деятель, каждый с тортом: нет, чтоб подумать, что в меня просто столько не влезет! А ведь у вас там в студии целая команда, мы как раз им тортики и скормим! Ну, что сами не съедим… то есть я уже съела столько, что больше не лезет, так что на вас одна надежда осталась. И на вашу команду: мы сейчас туда поедем, и раз вам программу не вести, все, что вас интересует, и обсудим спокойно…

За машиной бежать было действительно недалеко: до горотдела милиции. Я в пятницу обратила внимание, что переднее левое колесо как-то подозрительно скрипит, попросила механиков в гараже посмотреть, что там. Но когда я забежала в гараж, усидела, что «Победа» моя стоит на каких-то подставках, а колес а ней вообще нет!

— Эй, а что с машиной? Вы же сказали, что за пару часов управитесь, а уже прошло…

— Елена Александровна, вы вовремя зашли: у вас подшипник накрылся. Вася сейчас в гаражи за стадионом пошел, может, у кого из мужиков найдет нужный: мы-то думали, что от «козлика» нашего подойдет, только вот оказалось, что и к нему подшипника у нас нет. Но он точно найдет, машина через пару часов готова будет!

— Вот черт! Ну ладно, на другой поеду…

— А вам сопровождение нужно? Вы скрипки повезете?

— Нет, просто прокатиться потребовалось, спасибо. И вы это, скажите потом, сколько за подшипник я вам должна буду: машина-то не казенная, на нее запчасть не спишете.

— Это верно… но недорого, рубля в три уложимся думаю. К ней-то запчастей море…

Вернувшись домой, я забрала два торта из холодильника, еще обратно в коробку упаковала недоеденную половинку, веревочкой перевязала: первые сегодняшние гости тортики привезли обычные. То есть дефицитные, но именно обычные, в картонных коробках, перевязанных бумажной бечевкой. И их я запихнула в авоську — и с ними мы пошли уже к машине. То есть все же поехали: хотя дом был обычный, пятиэтажный, потолки в нем были три-двадцать и перекрытия «звукоизолирующие», по шестьдесят сантиметров толщиной — а в таких домах уже по саннормам лифт требовался. И я лифты в своем доме поставила «музыкальные» — то есть такие, в котором можно и рояль поднять. А так как в СССР нужные мне лифты не делались, то я прикупила шведские — точнее, из шведского филиала финской фирмы, и на шильдике в кабинах было написано «AB Kone Hissar». Но мне не шильдик нравился, а установленное в кабине зеркало: утром, когда в школу бежать нужно, в нем можно на себя посмотреть со стороны (и ужаснуться, но это уже дело вкуса). А у Беляевой вкус был:

— Очень удобно, когда в лифте зеркало, надо бы и в Останкино попросить их повесить, по крайней мере перед эфирными студиями, — задумчиво произнесла она. А когда мы уже на улицу вышли, поинтересовалась: — А это что? — и в голосе ее прозвучало… недоумение всего лишь.

— Мая машина сломалась, потому я взяла скрипковоз. Это мне бабуля купила, чтобы скрипки возить…

— А зачем для скрипок такая…

— Так детишки-то мои играют на Страдиварях, Гварнерях и Аматях, каждая из которых раза в три-четыре дороже этой машины стоит. Вот и приходится их тут возить, но раз сегодня никакого выступления не ожидается, то вместо скрипок мы поедем.

В этот момент к нам подбежал милиционер из дежурки:

— Гадина! Вы куда едете-то? Мы посты ГАИ предупредим…

— В Останкино, в телецентр.

— Спасибо! Счастливого пути!

— А вас всегда так милиция…

— Милиции поручено скрипки охранять и везде их сопровождать, вот они и беспокоятся. Я-то обычно на «Победе» езжу, а с этим паровозом одни хлопоты… зато мы быстро до места доберемся.

Ну, добрались мы действительно быстро: гаишники везде, где это было можно, моему скрипковозу дорогу «расчищали». И даже в Останкино, когда я только подъехала к воротам, они распахнулись, а на вопрос к вахтеру «где тут можно поставить машину на часок» он указал место возле ворот и лишь поинтересовался, где меня можно будет найти если я до восьми машину не заберу: вечером там площадку поливалкой мыли и он побоялся, что машину грязью окатит. Я только похихикала в ответ на такой предположение: до восьми я тут точно оставаться не собиралась — но все же координаты оставила. И просидела с Эллеонорой Валериановной всего лишь до семи вечера: она действительно не просто ведущей была, а вообще всю передачу делала (с помощью буквально пары сотрудников). А просидеть так долго пришлось просто потому, что то, что она предлагала, мне совершенно не понравилось. И ей, кстати, тоже: оказывается, Николай Николаевич сказал ей выпуск «полностью Гадине посвятить», но даже если в эфир пустить записи всех моих выступления в Сопоте, этого на полную передачу будет явно недостаточно, да к тому же эти выступления успеют, как я поняла, по телевизору уже несколько раз прокрутить. А рассказывать про мои новые пластинки… один раз она уже их в своем «киоске» прорекламировала, но пластинки эти и так в магазинах влет расходились, и поэтому «в прошлый раз» она всего лишь сообщила зрителям о готовящемся выходе новой записи, причем мимоходом, рассказывая о ближайших планах «Мелодии» — а большей рекламы мне и не требовалось. А теперь от нее требовали получасовую передачу обо мне сделать. И мы довольно долго обмусоливали разные идеи, отбрасывая их одну за другой в силу изначальной их тупости, пока я не предложила «попробовать другой формат»:

— Эллеонора Валериановна, мне кажется, что людям моя музыка интересна лишь потому, что она просто по звучанию совершенно новая, и зрителям интересно будет именно что-то новое услышать. И увидеть, поэтому, мне кажется, если непосредственно в студии мои детишки сыграют что-то новенькое…

— Но где? Тут же для вашего ансамбля просто места нет!

— Тоже верно, хотя в принципе можно было бы и всего человек пять… а вы знаете что? У нас-то в новом Дворце музыки есть отличная студия, просторная, там и большой симфонический оркестр поместится.

— Но я не уверена, что мне дадут передвижную…

— Там именно телевизионная студия. То есть не сама по себе, но у меня там есть вся необходимая аппаратура. И камеры, и видеомагнитофоны. Давайте сделаем такую выездную передачу! То есть вы сделаете, а мы уж зрителям покажем кузькину мать… в смысле, все, на что детишки мои способны.

— Интересное предложение, но… надо будет попробовать ее согласовать с руководством…

— Где тут городской телефон? А, этот? — Я быстренько набрала знакомый номер: — Николай Николаевич? Я на пару дней заберу Беляеву к себе во Дворец, мы передачу про гениальную меня там и запишем. Что? А детишки в Останкинскую студию хотя бы стоя и дыша поочередно войдут? Вот и я не знаю, а какая студия у нас во дворце, вы сами видели. Что? Ну так увидите! Я думаю, мы передачу в среду запишем: у меня, конечно, только завтра уроков нет, но я просто студию за сегодня подготовить не успею. Нет, уроки срывать я не собираюсь, после окончания уроков все сделаем. Да чего там писать-то? Передача на полчаса, за час-два все запишем, потом я сама все смонтирую… А вы «Блеф» смотрели? Весь монтаж-то я своими гениальными ручками сделала… ну хорошо, просто невероятно талантливыми, согласна — но дома-то и стены помогают? Да, здесь, передаю трубку, — я протянула телефон Беляевой и тихо подсказала: — Просто соглашайтесь со всем, мы все равно сделаем так, как нам захочется…

Ну что, мы все обсудили, все согласовали, и я со спокойной совестью поехала домой. А по дороге все же думала о том, что можно будет показать зрителям в грядущей передаче. И додумалась аж до того, что вместо дома завернула в новый Музыкальный дворец и там в студии просидела до четырех утра, а одно лицо записывая на шестнадцатидорожечный магнитофон пришедшую мне в голову песню. Почти все записала, но мои попытки «имитации мужского голоса» оказались настолько… некачественными, что я, в конце концов просто плюнув, отправилась домой спать.

Хорошо, когда организму всего восемнадцать, такой организм даже после трех с половиной часов сна все еще на многое готов. И я с девяти утра снова бегала по Дворцу, пытаясь подготовить студию к записи программы. То есть я не только по Дворцу бегала, еще на предприятие в деревяшечный цех смотаться пришлось — но там у меня давно уже были «контакты налажены» и мне рабочие пообещали к утру среды все сделать и даже в студии поставить. А когда все дела в студии я закончила, то отловила Петю Раздобудько, приволокла его в студию в качестве «сессионного вокалиста», и задуманную вчера ночью песню дописала. Правда, чтобы песню окончательно «довести» мне нужно было еще кое-что «по электронике» сделать, а это работенка не самая быстрая, но с ней можно было и не спешить.

И вот спать я в понедельник пошла уже в начале девятого — и продрыхла, как суслик, до половины восьмого. Но в школу к началу занятий все же успела…голодная и злая, хорошо еще что на первой перемене ухватила в школьном буфете глазированную булку с маком и стакан чая. Нормального чая: в меня-то помои не лезут, и я с тетей Катей — нашей школьной буфетчицей — на эту тему поговорила, и теперь в буфете чай был исключительно «индийский первый сорт», причем завариваемый в большом фаянсовом чайнике. И чайник, и чай там, конечно, моими были, но тетя Катя (да и все остальные работники школы) считали, что это мне поклонники в школу присылают…

Самое забавное, что и от «поклонников» школе тоже много всякого доставалось. Родители-то учеников в основной своей массе были людьми рукастыми и головастыми, а так как большинство из них работали на городских (и очень «закрытых») предприятиях, они уже знали, как через меня всякое с заводов «вынести». Не своровать, я категорически против хищений социалистической собственности, хватит и того, что я «интеллектуальную собственность» со всего мира ворую. И за лето школу полностью «радиофицировали», причем не только нашу, а вообще все школы в городе. Мне это, конечно, влетело в копеечку более чем изрядную, но с денежкой у меня была одна проблема: куры их клевать отказывались, так что…

Бабуля, оказывается, очень ловко распорядилась тем, что я в Сопоте натворила. Потому что даже когда в Лесной опере отключили все динамики, я свой пульт с магнитофонами выключать не стала и все песни были записаны на уровне лучших студийных вариантов. Так бабуля Фиделия только за «Аллилуйю» в одних только США меньше чем за неделю отъела полтора миллиона вечнозеленых, а поток финанса из-за океана еще только нарастал: «Twist in My Sobriety» в Германии и Австрии был все рекорды популярности и было даже непонятно, сколько еще миллионов мне с этой песни упадет. И я даже не говорю о «Only Time» и «Echoes In Rain» Эньи: по ним еще шли переговоры, и там суммы фигурировали вовсе уж сказочные…

Но на школы я тратила исключительно рубли (почти исключительно, все же магнитофоны я туда закупила германские, из ФРГ), и все усилители, пульты и прочее оборудование школьных «радиорубок» было у нас на заводе сделано, как раз на приборном производстве. И наша школа от прочих отличалась лишь тем, что колонки по классам и коридорам были расставлены не прямоугольные деревянные, а в форме каких-то футуристических «космических кораблей». Которые еще и разноцветными лампочками при работе мигали (опционально, конечно).

А еще в школе за лето всю мебель в классах поменяли — но это уже «партия и правительство» постарались, школьную мебель по всей стране менять начали, а у нас в городе просто ее раньше прочих заменили. И это вообще не из-за меня случилось, просто город был таким… специфическим. Но почему-то даже в РОНО считали, что и к этому я руку приложила, а я просто не спорила: пусть считают как хотят.

И в целом в школе все было отлично, причем особенно отлично стало с учебой: два ребенка, которые меня сильно раздражали, из школы «выписались», так как их другие школьники… не то, чтобы гнобили, нет, просто «не замечали», а все оставшиеся начали искренне считать, что четверка — это оценка-предупреждение о том, что еще немного — и ученик скатится на самое дно социума. И хотя еще полностью четверки в школе не изжили, к этому все стремительно шло. Правда, тут и мне пришлось детишкам сильно помочь: тем, кто просил у меня помощи, я быстренько, за получасовую «сессию» основы непонятых знаний «вливала», а затем они уже сами полученное у себя переосмысливали: практика показала, что «влитое» за такие короткие «сессии» в голове ребенка остается дня на три-четыре и времени на самостоятельное усваивание знаний большинству уже хватало.

Но для меня главным было то, что дети меня уже по-настоящему уважать стали и в свою очередь всегда мне помогали, причем не только «в музыке». Но и в музыке тоже, к тому же с явной радостью, так что когда я в среду пригласила свой шестой «Б» помочь мне с записью «Музыкального киоска», пришли все. И Людочка тоже, хотя она меня и предупредила:

— Елена, а я ведь петь-то еще совсем не могу, мне даже громко разговаривать трудно еще.

— А не нужно будет петь, мы просто сыграем разную музыку для Эллеоноры Валериановны.

— Какую?

— Там посмотрим…

А подготовила я студию для записи передачи во вторник вечером, и тогда же у меня родилась одна идея относительно того, что мы людям показывать будем. Потому что от бабули пришла очередная посылочка, которая аж два месяца до меня добиралась. Так долго просто потому, что бабуля все же старалась «деньги на ветер» не пускать, а очередную мою просьбу сочла «капризом молодости» и груз из Гонконга отправила не авиапочтой, а по морю. И вот пока посылочка до Гамбурга добралась, пока ее оттуда на перекладных ко мне везли — как раз во вторник она и пришла. И это было очень кстати, хотя мне опять пришлось до полуночи во Дворце сидеть: все инструменты были вконец расстроены, а других настройщиков, способных с этими деревяхами справиться, просто в СССР не существовало.

В среду в школе я провела уроки, и мне и детям они понравились. Мне понравилось то, что все школьники (а у меня по средам были вторые классы и седьмые) с огромным удовольствием и слушали музыку, и пели разные песни. А детям понравилось, что песни я им дала… веселые и именно «новые», к тому же легко запоминающиеся. И я детишек перед уроками уже не «подключала», они сами все делали. Иногда (часто) не лучшим образом, но мне нравилось то, что делали они все с искренним удовольствием и получали от этого настоящую радость. А в половине третьего я, захватив свой шестой «Б» и Людочку, пришла во Дворец, где нас уже ожидала Эллеонора Беляева. Которую привез лично Николай Николаевич, что мне понравилось, мягко говоря, не очень. То есть то, что он позаботился о своей телеведущей и поработал для нее таксистом, мне понравилось, а вот то, что он остался, чтобы за записью передачи смотреть, не понравилось абсолютно. Но раз приперся, то что же делать-то?

Я пригласила всех в студию, и Эллеонора Валериановна, ее увидев, очень удивилась:

— Очень неожиданно… у вас тут четыре телекамеры что ли? Нам-то две только выделяют… А почему тут две сцены?

— Это не сцены, это просто временно подиумы поставили. Мы же договорились, что будем вживую музыку исполнять, а музыка — она разная бывает. Так, Саша, сегодня ты у нас режиссером видеозаписи поработаешь, мне твоя температура что-то не нравится, так что отправляйся к пульту. Девочки и мальчики, запись у нас пойдет без дублей, так что всем сидеть тут тихо, молчать в тряпочку и лишних звуков я попрошу по возможности не издавать. Проходите сюда, Эллеонора Валериановна, присаживайтесь. Вам свет не мешает? Нет? Отлично. И вы не беспокойтесь, можете даже во время записи прерываться, вопросы задавать любые, мы потом с вами вместе все правильно смонтируем и лишнее вырежем. Ну что же, внимание, первая камера на нас… все готово? Начали!

— Здравствуйте, уважаемые телезрители, сегодня в гостях у «Музыкального киоска» победительница фестиваля в Сопоте, известный композитор, поэт-песенник, и, как все уже поняли, выдающаяся певица, кинорежиссер, кавалер ордена Трудового Красного знамени и заслуженная артистка республики — Елена Александровна Гадина. Точнее, у нее в гостях Музыкальный киоск: мы ведем передачу из студии нового Дворца музыки. Елена Александровна, а как вы думаете, что помогло вам победить в Сопоте?

Ну да, ей, похоже, вопросы готовили те же люди, что и Светлане Жильцовой. Но отвечать все же надо, а если что, то мы все это просто вырежем…

— Мне помог Александр Васильевич.

— Кто?

— Генералиссимус Суворов. Он мне как-то сказал… и не только мне, а всем русским людям, у кого уши есть: кто удивил, тот победил. Вот я и постаралась там публику удивить: трижды кардинально меняла сценический образ, манеру исполнения, даже голосовой диапазон — и поэтому и зрители, и члены жюри каждый раз слышали новую, в чем-то неожиданную, а потому привлекательную музыку. Я вообще стараюсь все делать… неожиданно, потому что новое — оно людям как правило нравится больше. Но только новое, настоянное на старом — и поэтому у меня в ансамбле исполняется так много классики.

— Но классическую музыку исполняют многие сотни, тысячи исполнителей…

— Которые ее не умеют ни играть, ни слушать. Они видят написанные на бумаге ноты и тупо нажимают на предопределенные кнопки, даже не задумываясь, что ноты — нотами, а музыка-то живая, и она может звучать иначе. Приятнее, или более эмоционально. И уж тем более почти никто из них даже не задумывается, как может звучать уже набивающее оскомину произведение, если его сыграть иначе или даже на других инструментах. В том числе потому, что они часто даже не подозревают о том, что другие инструменты в природе существуют!

— Но вы вроде используете инструменты, о которых люди давно знают, — Эллеонора Валериановна моим словам удивилась совершенно искренне.

— Я использовала инструменты, которые у нас были. Вот появились у нас клависы — и благодаря им у меня родилась песня «Only Time»: вроде и используются там они едва-едва, но без них музыка бы не получилась.

— Клависы?

— Это те звонкие палочки, которыми стучала Люда Синеокова, они вроде африканского происхождения. А ведь с помощью простых звонких деревяшек музыкальное произведение можно полностью сыграть — если представлять, как они звучат. Вот нам перед тем, как мы в Сопот поехали, привезли маримбы — тоже деревянный ударный инструмент, то дли африканский, то ли латиноамериканский. Известный аж с шестнадцатого века — и кто на нем играет? Сейчас наши школьники вам, дорогие зрители, покажут, что можно сыграть, используя исключительно инструменты ударные… Николай Николаевич, шли бы вы домой! Дети — существе нервные, — (при этих моих словах шестиклашки мои едва от смеха удержались), — в присутствии высокого начальства они теряются и хорошо сыграть не могут. А вы потом все по телевизору увидите! И нечего спорить, сами смотрите: они уже чуть ли не под кресла забиться стараются… Ну, слава богу, теперь можно и продолжать спокойно… Внимание, третья камера, поехали!

Ну что, ребятишки сыграли «You’re So Cool» из «True Romance» так, что Циммер бы, который ее сочинил, от зависти расплакался бы. А когда они закончили и Эллеонора Беляева спустя пару минут пришла в себя, я продолжила свое провокационное выступление:

— И это вышло просто потому, что дети получили новый, интересный для них инструмент. Но ведь инструментов в мире очень много, самых разнообразных, и тут, я думаю, особо вниматильно стоит посмотреть в сторону Китая. Древнейшая цивилизация, с богатыми культурными традициями, и мне очень жаль, что из-за одного крайне неумного человека мы с ними временно утратили контакт и прервали — тоже, надеюсь, временно — культурный обмен. Но это дело поправимо, и мне все же удалось приобрести китайские народные инструменты. Очень интересные для любого любителя музыки, ведь с их помощью можно и по-новому сыграть уже знакомые произведения, и что-то новое придумать интересное. Вот, для примера, народный китайский инструмент под названием гучжэн. Тут их у меня пять, они соответствуют разным эпохам развития именно гучженов в Китае. От первых, с одиннадцатью всего струнами, до последних, с двадцатью шестью. И я сначала покажу, как на них можно сыграть, например, европейскую классику, и возьму для примера Пахельбеля, канон ре-мажор…

Все же у Беляевой действительно было прекрасное музыкальное образование и слух великолепный. И классику она знала — хотя пока что в Европе именно этот канон практически и не исполнялся. И на нее эффект мое исполнение произвело на самом деле ошеломляющий:

— Вы… наверное, научиться игре на таком… как вы его назвали? На гучжене очень непросто. Вы сколько времени потратили, чтобы его так освоить?

— Считается что да, непросто, в Китае говорят, что если ребенок начинает учиться играть на гучжене в четыре года, в шестнадцать он уже может считаться годным игроком. Но мне их только вчера доставили, так что я не могу себя считать профессиональным гучженистом. Но вот придумывать музыку мне это не мешает, я же уже знаю, как инструмент звучит! И сейчас… я никогда не была в Китае и тем более не была в Запретом Городе — но видела фильмы, где его показывали. И ночью у меня в голове родилась мелодия, которую я пока что назвала «Сон о Запретном городе». Людочка, ты мне поможешь?

— Елена, но я-то ваш сон не видела!

— А ты мне просто подыграешь так, как тебе покажется правильным. Так, Наташа, ты будешь в барабаны эти стучать, я тебе по ходу покажу как, ты просто продолжишь ритм задавать… а Валя… вот тебе погремушки эти, будешь мне фон нужный обеспечивать, я начало покажу, а дальше сама поймешь как. Ну что готовы? Нет, не готовы: мы же собираемся как бы китайскую музыку играть, надо и внешне соответствовать. Перерыв пять минут на переодевание!

А после переодевания мы вчетвером и выдали… «Hotel California» в исполнении Мо Йун. Честно говоря, канал Moyun на ютубе у меня чуть ли не в первых закладках был, и я эти вещи (и Пахельбеля) и без чучелкиной памяти наизусть знала, но чучелка мне сильно помогла эту музыку и в новой жизни слушать когда захочу. То есть после того, как ее на пластинках издадут — но в том, что издадут, я теперь была абсолютно уверена. А под конец девочки (уже без меня) сыграли «Wrecking Ball», которую я «вспомнила» в исполнении китайской группы «Muse» — и на этом запись закончилась. То есть музыкальная часть закончилась, мы еще с Беляевой минут двадцать «под запись» беседовали о моих «творческих планах». И, как я понадеялась, на этом мое текущее общение с телевидением закончилось.

В смысле, закончились съемки, мы еще с Беляевой два дня сидели вечерами в студии и занимались монтажом программы, пытаясь уложиться в отведенные для передачи полчаса. Но — справились, почти справились, и я вздохнула свободно. Но вечером в субботу мне позвонил Николай Николаевич и свирепо поинтересовался:

— Елена, Беляева всю неделю у тебя во Дворце провела, а где готовая программа?

— Так вы же ее сказали через неделю показывать…

— А завтра что нам показывать?

— Хм, я об этом как-то не подумала. Ладно, к часу я готовую монтажную запись привезу в Останкино.

— А когда мы ее проверим перед эфиром⁈

— А вы об этом не меня спрашивайте, а Владимира Ефимовича!

— Так… то есть ты гарантируешь, что все будет нормально? Ладно, поверю в очередной раз… Но ты смотри у меня!

— Уже смотрю. Завтра, в тринадцать ноль ноль запись будет в студии.

Ну что, посидела в студии еще ночку, хвосты подчищая и приделывая к финальной записи заставку. И даже немного утром поспать успела, а пленку в Останкино я привезла вообще в половине первого. После чего вернулась домой — и снова упала в люлю.

А в пять минут третьего зазвонил телефон и я услышала несколько недовольный (а точнее, просто разъяренный) голос Николая Николаевича:

— Гадина! Ты что творишь⁈