Гадина

Глава 16

Вот не спится нашим руководителям, все норовят вскочить пораньше и на работу бежать, трудиться на благо советских граждан! А что об этом советские граждане (вроде меня, например) думают, им и дела нет! Леонид Ильич сам позвонил мне в четверг, без пятнадцати семь позвонил, а ведь я могла еще сладко спать целых пятнадцать минут! Но так как я уже и сама проснулась и даже завтрак успела приготовить (его только съесть осталось), то лишь ответила на вопрос Брежнева сердитым голосом что да, это я и есть.

— Гадина, мне тут Николай Николаевич сказал, что ты отказалась в концерте на девятое участвовать, а ведь обещала мне… и я, между прочим, тебе тоже кое-что за это обещал! И обещание свое выполнил! А я что, разбудил тебя? Уж больно голос у тебя неприветливый…

— Вы, ваше превосходительство, обещание выполнили за Сопот, и Сопот я вам практически гарантирую…

— Как ты меня обозвала?

— Извините, привычка. Я-то выросла в диких джунглях Амазонки и меня воспитывали дикие советские дипломаты, которым я помогала пресс-релизы составлять — а на испанском дипломатическом вас называть положено исключительно «Су экселенсия ель камарадо секретарио хенераль», и я на русский-то переключилась, а вот терминология у меня в голове еще путается. Постараюсь в дальнейшем воздерживаться…

— Ладно, как ты говоришь, отмазка признается кузявой. И да, все же воздержись, тут у нас СССР, а не дикая Аргентина, зови меня просто Леонидом Ильичем. А по сути вопроса что скажешь?

— А по сути… ладно я, когда обещание про девятое давала, была дурой малолетней, но вы-то человек взрослый и мудрый, могли бы сообразить, что я обещание это выполнить ну никак не смогу?

— Ну, похвали меня еще как-нибудь, глядишь — мне и понравится. А почему не можешь-то? То есть почему я должен был сообразить?

— Потому что Девятое мая — праздник особенный. Вы же сами воевали, должны это понимать. А я — я, как уже сказала, воспитывалась не в СССР, про войну у меня только вычитанные в книжках знания, а вот воспитания, которое все в СССР получили, мимо меня прошло. У меня даже первоклашки про войну больше знают и, главное, больше чувствуют, чем я! Так что написать песни, которые тут будут считаться хорошими, я просто не смогу, я не почувствую, хорошие они или нет. Так что пусть такие песни пишут те, кто через войну прошел или просто в СССР в это время жил.

— Но музыку-то ты… мы бы тебе поэтов подобрали, если бы ты заранее сказала.

— Да ладно… в смысле, вы это все же знать не могли, я сама это поняла только позавчера. Но тут еще вот какой момент: допустим, я бы даже написала относительно приличную песню про победу нашу… я сказала, допустим, хотя вообще не уверена, что смогу такое сделать. И вот в стране эту песню выпускают, скажем, на пластинке — а что на этикетке напишут? Автор песни — Гадина? Вам самому-то не смешно?

— Ну, фамилию и поменять можно, или псевдоним взять…

— У нас женщины фамилии не меняют, это было бы предательством по отношению к отцам. Так что я Гадиной родилась — Гадиной и помру!

— Ну и черт с ней, с фамилией… но насчет того, что ты не в СССР росла, я понял. Ладно, обещание с тебя снимаю, а… что там следующее ты обещала, день пионерии?

— Ну да. И я уже знаю, что там дети будут петь и играть…

— Договорились, я буду ждать: уже интересно, что ты стране показать хочешь. Так что до встречи, нуэстра керида нинья! Страна ждет твоих новых свершений! И да, бабушке своей передай спасибо от меня лично за диски эти… ну, которые для пластинок…

Ну да, акцент у Леонида Ильича такой, что мало кто из испанцев его бы понял, но ему это и не надо. Вот интересно, он специально в словаре слова искал, чтобы меня таким манером подбодрить или с тех еще времен помнил? Хотя это неважно, а вот ко дню пионерии концерт нужно было подготовить… очень пионерский: он же не просто так меня «дорогой» обозвал, так что придется термину посоответствовать. Но это-то и вовсе нетрудно, детских прекрасных песен у нас было написано ой как немало, так что главной задачей будет постараться все же за таймлайн концерта не вылезти… раз так в пять. С телевизионщиками об этом концерте я уже договорилась, им нужно-то всего пятьдесят минут эфирного времени заполнить — но именно пятьдесят, мне ответственный редактор программы, которого товарищ Месяцев назначил, раз пять об этом напомнил…

Концерт опять у нас во Дворце снимали, и это было проделать уже просто: я купила (точнее, мне бабуля купила) две германских телекамеры, а телевизионщики мне просто отдали один видеомагнитофон. То есть не просто так отдали, сняв его с работы в телецентре, а отдали тот, который, по их мнению, окончательно сдох. Но так как там сдохла только электроника (механику всю в СССР изготовили так, что она и в эпицентре ядерного взрыва работать смогла бы), то я машинку за выходные починила (выкинув все сгоревшее и поставив все новое, благо мне деятели телевизионных искусств и готовые платы передали — только платы, пустые), и теперь все оборудования для записи программ во Дворце уже «свое» было. И пленки для записи было сколько угодно: магнитофон-то под двухдюймовую пленку делался, а у меня к пульту студийному прилагался шестнадцатидорожечный студийный же магнитофон, и к нему бабуля пленки мне целый грузовик прислала. Правда, я с телецентром этой пленкой щедро уже поделилась, но у меня ее еще очень много оставалось, а видеоголовку я отрегулировала так, что она теперь полностью была совместима с их основной студийной машиной…

И основная проблема у меня оставалась только со школьниками: все же большинство их них «снова играть концерт» не захотели. По причине, меня немного удивившей: почему-то многие родители, посмотрев по телевизору, как их дети отплясывают канкан, решили, что это дело неприличное и провели среди своих отпрысков соответствующую воспитательную работу. Так что нужно было именно родителей «перебороть», вот только времени на это почти не оставалось — и я пошла «по пути наименьшего сопротивления». То есть всех родителей учеников пятого «Б» вызвала на «родительское собрание», но не в школу, а во Дворец (благо, допуск туда у меня был теперь «совершенно свободный» и приглашать я могла кого захочу) — и там, очень кратенько рассказав, что я хочу от их детей получить (причем не мне нужное, а им самим и родителям пятиклашек тоже), тут же, с места не сходя, для них небольшой концерт и учинила. Правда, не с пятиклассниками своими: на этом концерте пели ученики первых, вторых и третьих классов, а музыку играли четвертые и шестые. Ну и часть пятиклашек из «А» и «В».

Ну я же не просто училка музыки и классный руководитель, я вообще Гадина, причем та еще — и все представление тут же на пленку и было записано. Так что концерт был на треть готов, мне остальное тоже было нетрудно без «моих» детишек сделать, но две песни я специально для них «заныкала»: первую и последнюю, потому что сами-то школьники против концерта не возражали, а обидеть «своих» я считала делом совершенно непедагогичным. Но все «мои» родители, концерт посмотрев, все же согласились «еще раз детям выступить разрешить», так что мне удалось концерт записать даже «досрочно». И как раз две песни мои пятиклашки и исполнили — но их, кроме самих исполнителей, вообще никто не слышал.

Еще одно воскресенье я провела в аппаратной телецентра — и там теперь было два «полностью совместимых» «Кадра», причем совместимых и с тем, который у нас во Дворце стоял, а так как «новая электроника» выжимала из видеосигнала все, на что была только пленка способна, даже третья копия по качестве картинки была, пожалуй, даже лучше, чем первая запись на прежних аппаратах. Так что в среду я после обеда (и до позднего вечера) просидела снова в студии, запершись там с единственным режиссером, и с пяти пленок мы все переписали на одну, которую должны были в четверг в эфир пустить. А в четверг, сразу после выпуска «Телевизионных новостей», по первой программе наш концерт и показали.

Концерт, который никто (ну, кроме того режиссера) вообще не видел раньше: Николай Николаевич все же «взял на себя ответственность» и распорядился в эфир пустить «то, что Гадина сделает» без «предварительной цензуры» — и, похоже, не просчитался, хотя режиссер, когда мы перезапись закончили, и поинтересовался у меня:

— А вы уверены, что нас… вас после такого концерта с работы не выгонят?

— Я-то уверена. А даже если и выгонят, горе невелико: уеду обратно к себе в Аргентину, там буду музыку сочинять. И миллионы на этом зарабатывать…

— Ну вы, допустим, миллионы заработать легко сможете, а вот я…

— А вы тут вообще ни одним боком: приказ товарища Месяцева исполнили, а там хоть трава не расти. Но если честно: сам-то концерт понравился?

— Честно? Я даже и не знаю, все очень необычно…

— Это вы пока просто не привыкли, а скоро такое будет из каждого утюга звучать. А мне главное, что детям это понравилось — а если и начальству понравится…

— Я слышал, что ваша музыка товарищу Брежневу нравится…

— Это тоже неплохо, я хочу, чтобы она всем нравилась. Но я все же не червонец золотой, всем нравиться не могу, да и не хочу: много, к сожалению, есть людей, которые уже мне не нравятся, даже в классе у меня один такой нашелся. Ну да ладно, завтра узнаем, скольким людям моя музыка понравится…

— Так можно уже сегодня выяснить: в ночную тут человек двести работает, и если им показать…

— А вот если вы это сделаете, то вам уж точно будет очень сложно себе работенку найти, уж это я гарантировать…

— Да я не в том смысле, упаси господь! Но у меня тоже ведь приказ есть, от Николая Николаевича: до завтрашнего утра изготовить четыре копии для Ленинградской, Киевской, Новосибирской и еще какой-то студий… У вас же пять пленок, а рабочую копию мы уже сделали, так что сейчас на них весь концерт перепишем…

— Хрен вам, оригиналы я затирать не позволю! Я их с собой обратно заберу…

— А можно мне тогда с вами кого-то послать за новой пленкой? А то у нас она в страшном дефиците, а так как копии на другие студии отправлять намечается, то ее мне просто взять негде: ни одна студия свою не отдаст.

— И я не отдам. Сейчас точно не отдам, даже чистую. И вообще эту пленку копировать я разрешу только после выхода концерта в эфир.

— Но вы же не начальник…

— Но пленка-то только у меня есть, причем лично моя.

— С меня начальство голову снимет.

— Не снимет… сейчас, решим проблему бескровным способом.

Я подошла к стоящему в аппаратной телефону, набрала номер:

— Ваше пре… Леонид Ильич, тут, оказывается, Николай Николаевич распорядится четыре копии записи концерта до завтра изготовить, а я считаю, что до демонстрации концерта в эфире его копировать нельзя.

— Ага, исправляешься! Молодец! А почему нельзя?

— Потому что мы только что закончили запись монтажной копии, но вот посмотреть ее и мелкие огрехи монтажа увидеть я просто физически сейчас не смогу. А завтра, отдохнув, я ее свежим взглядом окину, возможно, мелкие исправления сделаю, и вот тогда…

— Гадина, ты знаешь, как называется то, чем ты занимаешься сейчас? Это называется демагогия!

— Нет, это называется перфекционизм. Я хочу людям дать самое лучшее, а не просто хорошее.

— А вот это уже называется… ладно, с тобой спорить я не стану, а то ты и Сопот сорвешь, знаю я вас, творческих личностей. Ладно, разрешаю запись для других студий сделать после выхода в эфир.

— Вы это не мне, а режиссеру записи скажите, он меня ведь и слушать не желает: ему Месяцев приказал, а я для него не начальница.

— Демагог ты… и Гадина, но ты это и без меня знаешь. Хорошо, дай ему трубку…

В четверг, сразу после программы новостей, я сидела и смотрела свой же концерт, который начался «Крылатыми качелями». Очень неплохо песню детишки мои исполнили, и сыграли просто на отлично. Как мне и хотелось, в металл-рок обработке, но именно в симфонической — а Сережа Плотников во время записи просто выше головы прыгнул. Зря он это сделал, он же вообще голос сорвал при этом, по счастью (для меня) не во время записи, но вот после нее он уже и говорил с трудом, так что пришлось его вообще к врачам отправить. Думаю, что с его родителями мне придется «отдельную битву» в ближайшее время выдержать, но постараюсь с этим справиться.

А когда пошли уже «проходные» пионерские песни, зазвонил телефон — и я подумала, что опять Брежнев меня хвалить будет или Месяцев ругаться — но в трубке я услышала голос совершенно другой. Владимир Ефимович с чего-то заинтересовался моими планами на вечер:

— Елена… Александровна, вы сейчас дома?

— Нет, конечно, я в отпуск уехала отдыхать на Канары. Или на Мальдивы, я еще вывеску на аэродроме не прочитала.

— Тьфу! Я спрашиваю, вы никуда уходить не собираетесь?

— Пока концерт моих детей не закончится, не выйду даже под страхом смерти! Потому что я смотрю, нет ли каких огрехов, при записи пропущенных.

— Я… понятно, если я к вам в течение часа у гости заеду…

— После семи в любое время… в смысле, в любое разумное время.

— Договорились, после семи я заеду…

И чего от меня теперь-то Семичастному нужно? Я же на девятое концерт не ему обещала, а на день пионерии — вон он, по телевизору как раз показывают… И я о звонке этом сразу же и забыла, точнее, думать о нем не стала, мне было очень интересно, как в концерте прозвучит заключительная песня: а телецентре я все же все внимание обращала на «правильную сборку фрагментов», а не на исполнение. То есть я бы могла все и в памяти восстановить, но в памяти все сразу и целиком мне «показывают», я меня интересовало именно как эта песня прозвучит «во времени».

И увиденное мне очень понравилось: Людочка «Прекрасное далеко» спела… можно, сказать, что гениально спела. С легким надрывом на «а сегодня что для завтра сделал я» так замечательно прозвучало, что я была теперь совершенно уверена: половина пионеров страны именно так ее петь теперь и будут. А вторая половина (мужская, точнее мальчишеская) именно в такой тональности ее и запомнят, причем очень хорошо запомнят, что в песне-то говорится…

После того, как концерт закончился, я поставила на магнитофон (обычный, «бытовой» «Дюаль») пленку с записью, которую я подготовила для «Мелодии». Не оригинал, конечно, там запись была на скорости «тридцать восемь», а дома я слушала музыку на «девятнадцати», но и так я могла уловить малейшие нюансы звучания. И песню еще пару раз прослушала — чтобы лично удостовериться, что запись можно и в ВСГ отправлять. И вот когда я ее перемотала чтобы послушать в третий раз, раздался звонок. Не телефонный, а дверной — и я вспомнила, что ко мне должен был приехать главный КГБшник страны…

Он, собственно, и приехал, и в гости ко мне один зашел (хотя я думаю, что где-то в подъезде и во дворе еще несколько его сотрудников заныкались). И выглядел он, когда зашел, почему-то несколько… смущенно, что ли? Неуверенно, скорее именно это слово было бы более точным. Я его пригласила… опять на кухню: ремонт-то мне просто некогда было закончить, да и начать тоже времени не хватило. А на кухне у меня уже все готово было, я ведь уже и поужинать собралась. Чайник вскипел, чай был заварен, картошечка нажарена…

— Елена Александровна, я приехал, чтобы задать вам один важный вопрос: вы тот материал, который мне передали, на какой машинке печатали?

— На своей. Что, шрифт показался незнакомым? Так у меня «Оливетти», итальянская машинка…

— Судя по качеству печати, лента там была новая. Вы куда ленту дели, которую использовали?

— Владимир Ефимович, вам не стыдно такие вопросы задавать? У меня мама была первым секретарем посольства, я ей пресс-релиз печатала… просто быстрее меня на машинке в посольстве никто печатать не умел. И другие документы печатала, в том числе и по вашей части которые…

— Так лента-то где?

— Идемте, покажу, — я провела его в «большую» комнату, — тут у меня что-то вроде мастерской, я тут паяю всякое, так что прошу на бардак внимания не обращать. Машинка вот она, обе, одна с кириллицей, вторая с латиницей. А ленты, — я открыла ящик, доверху забитой маленькими красными коробочками на надписью «Pelican» — я отсюда беру. А когда они уже использованы, то вот в этой банке я их, как и положено по правилам, просто сжигаю. Вон, у меня под вытяжкой керосинка для этого стоит, а в окне пришлось даже вентилятор ставить, уж больно вони от них много.

— То есть вы и об этом подумали и ленту сожгли?

— Я даже не думала, это у меня на уровне рефлексов уже. Восемь лет в канцелярии посольства…

— Мне не говорили.

— Еще бы! И не скажут, можете там людей хоть огнем пытать, не скажут: ну кто же признается, что секретные документы отдавали печатать девчонке десятилетней!

— Надеюсь, вы все же полученными таким образом секретными сведениями в своей школе с однопартийками не делились…

— Я что, на дуру похожа? И меня там никто даже и не расспрашивал: мы делились только сплетнями, а вот информацией, которая важна для собственного государства… меня бы никто и слушать бы не стал: это было и есть абсолютное табу.

— Но вы же нам рассказали кое-что о сотрудниках тамошнего министерства…

— А это я не от девочек узнала, а когда к Алехандро на работу заходила. Случайно где-то что-то увидела, что-то услышала…

— И вы все это просто записывали, а нашим работникам не рассказывали?

— Я же не знаю, кто в посольстве мог работать на врага, так что не рассказывала, утечек боялась. И поэтому же не записывала, а просто запоминала. У меня память-то неплохая… кстати, вы мой списочек-то проверили?

— Проверили, и вам за него отдельное спасибо, все, что вы сообщили, подтвердилось. Павда, один успел сбежать…

— Надо его найти и грохнуть!

— Вы думаете, что это так просто?

— Думаю, что сложно, но предателя надо покарать, хотя бы для того покарать, чтобы другие боялись. Жалко, что товарищ Судоплатов уже для такой работы не годится…

— Мы этот вопрос обсуждать сейчас не будем. А вы нам все сообщили, что знали? То есть все, что ваши сплетницы насплетничать успели?

— Я записала все, что поддается проверке. Есть еще сплетни, но там непонятно, как их поверить вообще можно… хотя я и попросила кое-что уточнить. Вроде, судя по тому, что мне бабуля написала, девочки обещали летом уже все поподробнее выяснить.

— А как вы узнаете, что они выяснят?

— Я тут подумала… летом я ненадолго, на месяц примерно, съезжу в Италию. С Суриным съезжу, с директором Мосфильма. Он, конечно, мелкий жулик и хапуга, но не предатель, а я под его прикрытием все дела там и проверну. Встречусь с кем нужно, поговорю обо всяком…

— Вы думаете, что мы вас выпустим?

— Еще и вещи поднести к самолету поможете: ведь информация-то исключительно важная для государственной нашей безопасности.

— Например какая?

— Например такая, что некий Юрий Андропов — я, правда, не знаю, кто это такой, но, судя по словам девочек, кто-то довольно важный — является агентом «Моссада».

— А почему «Моссада»?

— Наверное, потому что он еврей… я не знаю, вот поговорю с девочками и все уточню.

— Так… а как вы собираетесь… товарищем Суриным прикрыться?

— А я там кино снимать буду. Он мне пообещал выделить под это дело Куравлева, Гердта, еще человек десять хороших актеров…

— А деньги он откуда на такую поезду возьмет?

— Владимир Ефимович, одна знаменитая композиторка внезапно захотела стать и знаменитой кинорежиссеркой, неужели ее бабуля-миллионерша пожалеет каких-то грошей на такое дело? Я за свой счет кино сниму, не буду государство родное обирать ради своей блажи детской. То есть за счет бабули…

— И вы готовы потратить все же немаленькие деньги ради одной непроверенной сплетни⁈

— Во-первых, не одной, девочки мне сказали, что у них сплетен еще человек на двадцать набралось, а может и побольше. А просто этих… граждан поубивать у меня силенки не хватит. А во-вторых, я на фильме собираюсь заработать очень много денег. Ну и в третьих, я по возрасту летом из партии нашей выбываю, но если я дополнительно прославлюсь… например, выделением бесплатных билетов на премьеру фильма в Байресе для всей школы, то получу уже почетное членство и сплетни смогу еще лет десять собирать.

— Аргумент… неплохой. Но зачем вам много денег-то? Вы, насколько мне известно, и без того уже миллионы зарабатываете.

— Вам даже неизвестно, какие именно миллионы, вы-то только про рубли в курсе, а бабуля на моей музыке столько загребает… а теперь еще и на фильмах моих загребать будет. Вы бы знали, сколько стоят хотя бы эти лаковые диски! А уж радиодетали импортные — разориться можно, если дополнительные источники денежек не создать.

— И когда вы… собираетесь в Италию ехать?

— Хочется в начале июня, а там уж как получится. Мне дофига всякой электроники нужно для этого сделать, а дома ее собирать трудновато, те же платы травить — и то проблема. Вот добраться бы мне до нормального радиопроизводства… опять же, для Сопота тоже всякого спаять придется немало, я Леониду Ильичу пообещала там первое место Союзу обеспечить.

— Вам только что-то вроде приборного производства здешнего завода требуется?

— Ну да, его мне, надеюсь, хватит.

— Ну что же, я узнал что хотел… принято решение выдать вам допуск на предприятие, но только на приборное производство, и… там отдельно товарищи проследят, чтобы вы им и ограничились. Вот, держите, — товарищ Семичастный протянул мне темно-бордовую книжечку, — это пропуск-вездеход. На предприятии наши сотрудники будут предупреждены, вот еще вам номер телефона, когда на предприятие соберетесь, позвоните им, они вас встретят и проводят. А на этом я откланяюсь, надеюсь, что вскоре получу от вас новую важную информацию. Думаю, что вопрос с Италией мы решим… в положительном смысле. Всего хорошего!

Спасибо, дорогой товарищ Семичастный, мне хорошего нужно теперь много. Потому что мои планы на лето теперь стали вообще необозримыми: я и о Сопоте не забывала (хотя с ним вообще никаких проблем не видела, почти никаких), и об Италии тоже теперь думать приходилось усиленно. Да и о Светлане Алексеевне я забыть ну никак не могла — но с ней у меня как-то пересечься все не получалось и не получалось. Ладно, с Жильцовой я встречусь, когда из Италии вернусь — а туда я очень ненадолго съездить собралась. На пару недель максимум: кино-то снять много времени не нужно.

И только когда я закрыла за Владимиром Ефимовичем дверь, я сообразила, что кое о чем попросить его забыла. Так что выскочила вслед за ним и увидела, как он уже в машину усаживался (в голубую «Волгу») — но все же его перехватить успела:

— Владимир Ефимович. Я вот что попросить забыла: мне же нужно будет толпу актеров с собой в Италию захватить, а им как-то документы оформить придется… но я не знаю, как это делается.

— Елена… Александровна, вы мне список тех, кто вам нужен будет, напишите, мы документы им все необходимые и без вас сделаем. Договорились?

— Спасибо!

Ну что, до конца года (учебного) больше никаких праздников я не ожидала, можно будет расслабиться. И я этим и занялась на полную катушку. То есть все же учила детишек музыке, с ними неплохой концерт подготовила — для родителей, его в школе детишки отыграли. Немного поругалась со строителями из спецмонтажа: мне внезапно в голову пришло, что дворец музыкальных пионеров нужно строить «немножко не так». А они уже полностью фундамент выстроить успели и даже почти целиком первый этаж закончили. То есть почти полностью стены первого этажа поставили — так что спор с ними получился эпический. Но когда они все же услышали, что я им говорю (а я просила всего лишь планировку одного крыла на третьем этаже немного поменять), мы смогли перейти с языка строительного на обычный русский и все изменения согласовали вообще за час.

Еще товарищи из отдела капстроительства приступили к постройке двух жилых домов, и с ними у меня вообще ни малейших разногласий не возникло: я просто долго ругалась с архитекторами из МАРХИ, которые проекты домов делали и до капстроителей наша перебранка уже не дошла. Правда, Борис Леонидович очень долго удивлялся, когда ему документацию на дома передали, потому что эти проекты на традиционные уже хрущобы даже издали похожи не были. А внутри эти дома в принципе от хрущоб отличались — но раз фонды и деньги на стройку выделаются именно под такие здания, то кто он такой, чтобы с начальством спорить? Правда, ему никто даже не намекнул, что дома я из своего кармана оплачиваю (и мне кажется, что об этом знали только Брежнев, я и два дядьки, которых Леонид Ильич отправил мне «помогать» со всеми финансовым делами по этим стройкам). Но мне было важнее то, что все намеченное строилось, и строилось очень быстро. И строилось именно «по плану и по проектам». А насчет денег я вообще беспокоиться перестала: «Мелодия» выпустила сразу семь «моих» пластинок и финанс потек ко мне на счет буквально рекой.

Бабуля тоже какую-то очень нехилую копеечку за мои записи получила, так что, хотя она мне и прислала «ругательную телеграмму», все расходы на будущий фильм оплатила. Пленки купила вагон, камеры арендовала. А так же гостиницы оплатила для всей команды, целиком «арендовала» всю необходимую «инфраструктуру», купила несколько автомобилей…

И только когда «Ил-62» со всей командой киношников поднялся в воздух, до меня дошло, что снимать лучше вовсе не тот фильм, который я хотела поначалу. То есть «тот» я тоже сниму, чуть попозже, а вот сейчас… Хорошо, что бабуля Фиделия решила лично посмотреть на то, как ее единственная внучка превращается во «всемирно известного режиссера», так что я ей еще в аэропорту сказала, что мне от нее дополнительно потребуется. И хорошо, что «сопровождающие лица» все же испанского не знали. Правда, они и итальянского пока не знали, но это лишь пока. А вот как оно дальше пойдет… я знала, и этого было достаточно. Мне достаточно…