Дикарка у варваров. Песнь Теней

Глава 34

Песни, смех, то и дело поднимаемые чаши с айрагом, здравицы, запах жаренного мяса и бесконечные смены блюд. На фоне прочих увеселений праздник в честь победы принца Тургэна над карлуками поражал размахом. Но это было не единственное его отличие. Поводом для празднования была не только победа, но и помолвка принца, и я присутствовала на нём в совершенно новой для себя роли. Сидя под грузом украшений рядом с сияющим, словно новая пайцза[1], Тургэном, я смотрела на вереницу высокопоставленных халху, спешивших поздравить будущего хана ханов и меня с радостным событием. Следуя наставлениям каганши, я мило улыбалась, склоняла голову в ответ на поклоны сменяющих друг друга поздравителей и произносила вслед за Тургэном одну и ту же фразу:

— С искренней благодарностью ваше поздравление мы приняли. Вы к близким родным прибыли — с вами разделяя счастье, мы пируем.

Когда последний поздравитель направился к своему столу, я наклонилась к Тургэну и шепнула:

— Теперь эта фраза будет преследовать меня вечно. Кажется, буду выкрикивать её и во сне.

Рассмеявшись, принц сильнее стиснул мою ладонь и поднёс её к губам.

— Не волнуйся, хайртай, скоро наша свадьба. Пока твои крики не услышит никто, кроме этой разбойницы в перьях, а после свадьбы тебе будет не до них — я об этом позабочусь.

— Какой заботливый, что бы я без тебя делала? — съязвила я, подняла глаза и безотчётно выдернула ладонь из пальцев Тургэна.

Перед нами стоял Шона.

— Я уже хотел послать за тобой, сын! — приветствовал его каган. — Но теперь понимаю, что зря беспокоился — ты бы не пропустил помолвку своего брата и возможность его поздравить!

Каганша милостиво улыбнулась, но лихорадочно поблёскивающие глаза Шоны, на мгновение скользнув к отцу, вернулись ко мне и уже не отрывались от моего лица.

— Брат, — холодно произнёс Тургэн.

Шона словно очнулся, с усмешкой посмотрел на него, молча поклонился, прижав к груди руку, и, слегка покачиваясь, двинулся прочь. Пьян опять... или всё ещё? Я неуверенно покосилась на Тургэна. Ничего не говорила ему о недавнем "объяснении" с Шоной и не собиралась, но лицо моего жениха было мрачным, будто он знал всё и так. Снова сграбастал мою руку и тихо процедил:

— Запрещу ему приближаться к тебе наедине.

— С ума сошёл? — шёпотом возмутилась я. — Это же — Шона, твой брат, помнишь?

— Влюблённый в тебя чуть ли не с момента твоего здесь появления! И то, что он — мой брат, не мешает ему таращиться на тебя, как... — он запнулся и, глубоко вздохнув, тряхнул головой. — Не будем об этом сейчас.

— Хорошо, — согласилась я. — Но последнее слово на эту тему ещё не сказано.

— Кто бы сомневался, — усмехнулся Тургэн.

Я тоскливо посмотрела на Шону, рухнувшего за один из столиков и тотчас вцепившегося в чашу с айрагом, будто от этого зависела его жизнь.

Поговорить с ним перед празднованием не получилось. "Отловив" после визита к Тунгалаг, Тургэн сразу отволок меня в мои покои — пообедать и протрезветь. Потом за меня принялись прислужницы — полоскали то в холодной, то в горячей воде, пока не выветрился хмель, после чего одели для праздника. А когда я стояла перед зеркалом, пытаясь сосчитать количество позвякивавших на мне украшений, заявились Сайна и Оюун. Дочь хана Северной Орды, обняв, назвала меня сестрой и, поздравив с предстоящей свадьбой, удалилась — интересно, она в сговоре с отцом и братом? Сайна стояла, нахохлившись, пока я к ней не повернулась, и тогда, всхлипнув, вскинула подбородок:

— Почему ты ничего не сказала? Я так унизила себя... дважды! А ты... потешалась надо мной? Я любила тебя! То есть, Марко! Он был... он был лучше всех... — и разревелась.

Мысленно закатив глаза, я поступила, как поступал в таких случаях Фа Хи: подойдя, осторожно приобняла её. Сайна попыталась оттолкнуть меня, но тут же уткнулась в моё плечо и дала волю слезам. Я терпеливо ждала, пока она успокоится, а потом ласково погладила её по волосам:

— У меня и в мыслях не было над тобой потешаться, Сайна. Ты ведь помогала мне с моего первого дня в Астае.

— Почему тогда... ничего мне не сказала? — всхлипнула она.

— Потому что была уверена, если обман раскроется, накажут всех, кто об этом знал.

Сайна вскинула голову.

— Я — дочь кагана! — как же временами она напоминает мне Тургэна. — Меня бы никто не посмел наказать!

— Но тебе бы пришлось врать отцу. Или предать моё доверие. Такой ситуации я для тебя не хотела.

— Поэтому молчала? — она вытерла глаза.

— Конечно. Я никому ничего не говорила. Твой брат догадался сам.

Сайна шмыгнула носом.

— Там, откуда ты родом... в Венеции, много таких, как Марко?

— Больше, чем здесь, — улыбнулась я.

Сайна кивнула, будто что-то для себя решив, и вздохнула:

— Я рада, что ты станешь моей сестрой, а не эта мокрица Янлин. Она — нехорошая, остерегайся её.

— Почему? — нахмурилась я.

Сайна неопределённо повела плечами.

— Она говорила... всякое про Тургэна… и про тебя тогда после празднования. Ему очень понравилось наше выступление, помнишь? А она потом уверяла, что ваша дружба — более близкая, чем позволительно мужчинам, и... — Сайна замялась. — И насмехалась надо мной. Сказала: Марко Поло никогда не ответит на мои чувства, потому что принц уже склонил его симпатии к себе.

— Вот стерва! — тихо выругалась я.

— Когда стало известно, что ты — девушка, она побледнела, будто ей выпустили всю кровь, ушла к себе и теперь не выходит — говорит, что нездорова, — добавила Сайна. — Мне она совсем не нравится. Лучше бы её отправили обратно.

Я хотела подробнее расспросить о происках китайской змеи, но нас прервала каганша. Вплыв в комнату, строго посмотрела на поспешившую ретироваться Сайну и начала пичкать наставлениями меня — вплоть до появления разодетого в пух и прах Тургэна. Увидев меня, без пяти минут супруг восхищённо выдохнул, стиснул мои запястья и потом постоянно держался за какую-то часть моего тела, почти не прерывая телесного контакта ни пока мы шли к столу под шёлковым пологом, ни пока нас осыпали поздравлениями. Поздравили нас и Фа Хи, и парни из постоянной "свиты" принца, а мои старые знакомые — Хоридай, старик Юнгур, Чанар — почтительно кланяясь, старались не выдать явной неловкости из-за моего внезапного превращения. Я тоже изо всех сил старалась вести себя естественно, мысленно твердя, что всё это — временно. Скоро и они, и я привыкнем к моему новому образу, и всё само встанет на свои места. Но появление Шоны и неприкрытая ревность Тургэна нарушили моё хрупкое душевное равновесие. Шона, вливая в себя чашу за чашей, не сводил с меня неподвижного взгляда. Тургэн, от которого это, конечно, не укрывалось, то и дело поигрывал желваками и всё крепче стискивал мою ладонь, пока я не наклонилась к его уху:

— Решил сломать мне руку? Ещё немного — и это произойдёт.

— Прости, хайртай, — спохватившись, он прижал к губам мою ладонь и ослабил хватку.

— Можешь совсем отпустить — ничего не случится, вот увидишь.

Тургэн вздохнул и нехотя разжал пальцы. Я слабо пошевелила своими.

— Видишь — занемели!

— Что-то раньше не замечал в тебе такой изнеженности, — прищурился он.

— Может, потому что раньше мне не приходилось сталкиваться с такой грубостью?

— Если это для тебя грубость, что скажешь в ночь после нашей свадьбы? — жарко выдохнул он мне в ухо и, довольно подмигнув, потянулся за чашей с айрагом.

Я подождала, пока будущий муженёк поднесёт её к губам, и, чуть наклонившись, невинно проронила:

— Скажу, что тебе ещё ни разу не удалось одолеть меня в поединке.

Тургэн поперхнулся айрагом и закашлялся, а я, подмигнув, как он только что, поднялась из-за стола.

— Куда ты? — прохрипел он.

— Рассказать во всех подробностях? Сейчас вернусь! — и, выскользнув за полог, смешалась с толпившимися вокруг него гостями.

На самом деле мне просто хотелось уйти из-под "перекрёстного огня" ревнивых взглядов моих двух самых близких друзей, одного из которых я точно уже потеряла. Шона. Нужно поговорить с ним, попытаться как-то объясниться — но не теперь, когда он едва удерживается в вертикальном положении, и уж точно не в присутствии Тургэна...

— Зачем ты это с собой делаешь?

Я повернулась, звякнув украшениями, и тихо выдохнула:

— Шона...

Он, покачиваясь, подошёл ближе. Движения — дёрганые, на лице — хмельной румянец, но взгляд — пронзительный, горячий и абсолютно осмысленный. Я невольно огляделась — успела отойти далеко, ко временной конюшне. Вокруг — никого, кроме лошадей. Идеальное место для разговора по душам... если бы Шона не был так пьян. Хотя... может, всё-таки...

— Боишься меня? — он остановился, по губам пробежала горькая улыбка.

— Конечно, нет, — я демонстративно подошла к нему ближе. — Нам нужно поговорить, и здесь никто не помешает, если Тургэн не заявится. Но ты сейчас...

— Он уже наверняка увидел, что меня нет, и начнёт носиться от юрты к юрте, как одержимый.

— Давай тогда поговорим завтра — как раз протрезвеешь.

Шона качнул головой, с тоской глядя на меня.

— Юй Лу... Милое имя. Хрупкое и нежное, как ты. Он сломает тебя, неужели не понимаешь?

— Тургэн? — нахмурилась я. — Кто ему позволит?

— Ты. Позволив назвать себя его женой.

— Шона... — начала я, но он только тряхнул заплетёнными в косички волосами.

— Тургэн тебе дорог — это видно всякому. Но не так, как должен быть дорог муж. Ты не чувствуешь этого и ко мне, но я бы никогда не... — он запнулся. — Рядом со мной ты бы оставалась собой — воином, чокнутым маленьким сорванцом, каким была, когда появилась здесь — кем угодно. Я бы никогда ничего от тебя не требовал, не пытался изменить тебя или подчинить...

— Этого не сделает и Тургэн, — убеждённо проговорила я. — Мы это обсудили, он обещал, что всё останется, как прежде...

— Ничего не останется, как прежде! — громыхнул Шона. — Он обращался с тобой, как с всецело принадлежащей ему вещью, даже когда ты была всего лишь его суудэр! А теперь он задушит тебя своей страстью и ревностью! И знаешь почему? Потому что ты не испытываешь к нему того, что испытывает к тебе он, и он это знает!

— Шона.

За высокой, буквально нависшей надо мной фигурой Шоны не сразу увидела подошедшего Тургэна. Лицо моего жениха подёргивалось от сдерживаемого бешенства, руки сжимались в кулаки и снова разжимались, будто он не мог решить ударить брата или задушить. Торопливо нырнув между ними, я резко бросила:

— Подерётесь — прикончу обоих!

Но ни один на меня даже не глянул, не сводя испепеляющего взгляда с другого.

— Не смей приближаться к моей невесте, — процедил Тургэн. — Я не потерплю, что ты глазеешь на неё, будто...

— Не потерпишь? — зло усмехнулся Шона. — И что же ты сделаешь, чтобы мне помешать, о Золотой Принц, наследник хана ханов, надежда каганата? У тебя всегда было всё, ты с рождения ни в чём не знал отказа!

— Винишь меня в том, что моя мать — дочь хана, а твоя покрыла себя позором ещё до твоего рождения? — в голосе Тургэна — так хорошо знакомая мне снисходительность.

— Я ни в чём не виню тебя, брат, и никогда не винил! Никогда не завидовал и не хотел того, что тебе принадлежало! Но теперь ты забрал у меня единственное, что мне когда-либо было дорого! Единственное, что я хотел для себя! Ты отнял у меня и её...

— Невозможно отнять то, чем ты не владел, — отрезал Тургэн.

— Как будто это имеет значение. Ты всегда следовал только собственным желаниям, и это никогда не изменится, в том числе и в отношении неё! Или ты оставил ей выбор не принять тебя?

По лицу моего наречённого промелькнула усмешка.

— А ты? Брат. Ты собирался оставить ей выбор, когда бросился в ноги нашему отцу, умоляя, чтобы он отдал её тебе, а не мне?

Не пропуская ни слова из перепалки, я оторопело посмотрела на Шону — и когда только успел?

— Да, я знаю об этом, — продолжал Тургэн, не сводя с Шоны ядовитого взгляда. — И как ты убеждал его, что главы Орд не примут в качестве хатун чужеземку, выдавашую себя за юношу, и как...

Увесистый кулак Шоны устремился к лицу моего суженого, тот мгновенно уклонился, но и я не теряла бдительности. Если разговор перейдёт в драку, разнять их будет невозможно — они припомнят все давние и новые обиды, и будут колошматить друг друга беспощадно. Тургэн, разумеется, попытался ответить на удар, но, я зажала его руку под мышкой и, "пробежав" в воздухе ногами, обхватила икрами шею Шоны. Одно движение — и Шона, не очень твёрдо державшийся на ногах, рухнул вниз, увлекая за собой меня, а я — Тургэна. И вот уже мы втроём, тяжело дыша, лежим, распластавшись на земле.

— Предупредила ведь — пришибу об... — начала я.

Но приподнявшийся Шона вдруг вцепился в мои плечи и, не успела я охнуть, впился губами в мои. Я отдёрнулась почти в то же мгновение, в последний момент осознав, что мне ещё и помогли — сама бы не отлетела на такое расстояние. Тут же вскочила на ноги, представляя, какая расправа сейчас последует со стороны Тургэна над провинившимся братом, и облегчённо выдохнула: к месту разборки со всех ног спешили кешиктены. Вряд ли посеревший от бешенства и готовый убить взглядом Тургэн, сделает это на самом деле на виду у воинов почётной гвардии. Но я недооценила жениха. Глухо зарычав и явно ничего вокруг не видя, он яростно набросился на Шону, успевшего подняться на колени, и разбил ему кулаком губу. Тот даже не пытался уклониться, только покачнулся и сплюнул кровь, а Тургэн уже не мог остановиться. Снова и снова обрушивал на него удары, пока я, подскочив, не вцепилась в его руку:

— Ты что творишь? Совсем спятил?!

Обезумевший принц явно собирался стряхнуть мои ладони, но я с силой толкнула его плечом.

— Приди, наконец, в себя! Или залепить оплеуху?

Его взгляд слегка прояснился, но в глазах продолжало полыхать бешенство.

— Как ты можешь защищать его?! Он... он...

— Пьян! — отрезала я.

— Не настолько, — Шона поднялся на ноги и смахнул сочившуюся по подбородку кровь.

— Ты не знаешь, когда нужно замолчать, да? — огрызнулась я на него.

Он только слабо улыбнулся разбитыми губами.

— Не держи на меня зла... Марко-Юй Лу. Уверен, ты будешь необыкновенной хатун — если он не погубит тебя раньше — и женой, гораздо лучшей, чем он заслуживает...

Я с трудом удержала Тургэна, снова дёрнувшегося к нему. Воины кэшика[2] уже окружили нас, и Тургэн, будто только сейчас заметив их присутствие, кивнул на брата:

— Взять его!

— Взять куда? — я встряхнула его за руку. — Посмотри на меня! Тургэн!

Принц перевёл на меня затуманенный яростью взгляд, но лицо едва заметно смягчилось.

— Прости, моя Юй Лу, но...

— Отзови их! — потребовала я.

Тургэн дёрнул желваками и, оторвав мои ладони от своего локтя, молча поднёс их к губам. Я тотчас выдернулась из его хватки и, повернувшись к окружившим Шону воинам, приказала:

— Не трогайте его!

Те недоумённо оглянулись на принца, но я уже шагнула к ним и вскинула голову.

— Когда повеления отдаю я, смотрите на меня! — взгляды кешиктенов послушно перешли на меня. — А теперь — отойдите от него!

Воины колебались, и тут раздался почти спокойный голос Тургэна:

— Вы слышали мою будущую жену и хатун.

Явно сбитые с толку, кешиктены поклонились куда-то в пространство между нами и отступили, а Тургэн коротко бросил Шоне:

— Убирайся.

— И не собирался оставаться, — тёмные глаза с тоской остановились на мне. — Не обижайся за этот поцелуй, Юй Лу, я не хотел тебя оскорбить. Хотел лишь... хотя бы одно незабываемое воспоминание о девушке, навсегда завладевшей моим сердцем. Надеюсь, ты сможешь быть счастливой... даже рядом с ним.

— Убирайся! — сквозь зубы повторил Тургэн.

Я ткнула его в бок и выдавила улыбку Шоне:

— Ничуть не обижаюсь. Поговорим завтра, хорошо?

— Хорошо... — прошептал он, как-то странно сморгнул и, развернувшись, зашагал прочь.

Тургэн тут же обнял меня со спины и, скользнув губами по волосам, прошептал:

— Прости, что не сдержался... Но он прав — ты станешь необыкновенной хатун, убеждаюсь в этом раз за разом. Скорей бы свадьба — и ты наконец станешь моей... моя Юй Лу...

Рассеянно слушая принца, я неотрывно смотрела, как темнота смыкается за широкой спиной моего смуглолицего защитника и друга. Почему-то никак не могла избавиться от горького ощущения, что вижу его в последний раз...

[1] Пайцза — металлическая пластина с надписью, выдававшаяся монгольскими правителями разным лицам как символ наделения особыми полномочиями.

[2] Кэшик — личная гвардия великого хана.