Чужая невеста. Баллада Пепла и Льда

Глава 29

Тайлер

Нет.

Нет.

Это не могло быть правдой.

Я верил ей. Верил, как верят в то, что солнце каждое утро встает на востоке, а садится на западе. Как в то, что за зимой всегда следует весна. Как во что-то незыблемое и постоянное.

А она лгала.

Я прыгнул, как только вышел на крыльцо, — без маяка, без малейшего представления, куда собираюсь попасть. Наобум. Даже первогодки понимают, как это опасно для мерцающего: можно разбиться о дерево, упасть в расщелину или очутиться под водой. Не знаю, чего я добивался. Мною двигали боль и чувство нереальности происходящего.

Этот жалкий червяк держал ее за руку, и она не отстранилась. Он поцеловал ее, а Алейдис позволила, только побледнела. Она не посмотрела на меня, наоборот, старательно отводила глаза. Стыд — вот что это было.

Я не разбился о дерево и не рухнул в пропасть. Проклятый везунчик. Я очутился посреди заснеженного поля, не так далеко от гарнизона, как хотел бы: сквозь прозрачный лес можно было различить огни на дозорных башнях. Конечно, я не мог слышать разговоров, но мне мерещился приглушенный смех и перешептывания: «Видели этого доверчивого идиота? Он ни разу не усомнился в том, что карие глаза смотрят с любовью, а губы всегда говорят правду. Болван!»

И, чтобы заглушить этот издевательский голос, я закричал, надрывая легкие и сжимая кулаки. Кричал до тех пор, пока не обессилел и не упал коленями в снег.

Какая искусная маленькая врушка. А ведь я чувствовал, знал, что дело неладно, но она ловко ушла от разговора, а я позволил себя обмануть — потому что проще и легче верить тому, кого любишь, чем мучиться сомнениями.

Теперь ее слезы при встрече со мной представали в ином свете. Не были ли они всего лишь отголоском чувства вины? Наверное, я совсем не разбираюсь в людях, потому что, когда ее припухшие от поцелуев губы шептали «люблю», — я верил. И когда ее гибкое, хрупкое тело сотрясала дрожь страсти — верил.

И когда она закричала «Спаси его!», я не усомнился ни на секунду, что ее порыв был продиктован желанием спасти молодого и неопытного гвардейца. А она, выходит…

Нет. Не может быть. Они провели в дороге всего несколько дней. За это время невозможно узнать человека, а тем более полюбить. И она бы никогда даже не взглянула в сторону сына императора.

Стоп. Она не знала, кто он, и видела лишь симпатичного лейтенанта. Наверняка обходительного, вежливого, утонченного. Аристократа. Не мужлана. Не такого, как я.

Я взвыл и сжал голову руками.

Это какая-то чушь. Безумие.

Но перед внутренним взором снова и снова, как в кошмарном бреду, повторялась одна и та же сцена. Он подносит к губам ее тонкое запястье и целует. Ее запястье, которое я сам целовал сотни раз. Хрупкое, с тонкими косточками. Я помню узор голубоватых вен и то, как подрагивает пульс, когда я провожу большим пальцем по бархатистой коже.

И, как бы я ни хотел верить, глаза не обманешь. Еще во время стычки с хримами я подметил, как он на нее смотрит: с восхищением, со светом в глазах. И с гордостью думал: «Тебе-то, несчастному трусу, не видать как своих ушей такой девчонки. Моей девчонки». А она, выходит, уже тогда знала, что наши с ней дни сочтены?

Но почему не призналась? Разве я обидел ее чем-то так сильно, что не заслужил узнать правду из ее уст? А не так — когда меня, словно шелудивого котенка, макнули мордой в лужу. Когда я вынужден был смотреть, как этот рафинированный уродец прилипает своими холеными, слюнявыми губами к ее нежной щеке.

Я снова прыгнул. Дальше, за границу, и сразу ощутил, как кожу покалывают электрические разряды. Первое, что узнают новоприбывшие лейтенанты: никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя в одиночку приближаться к границе, а тем более отправляться в бесплодные земли.

И вот я один на бесплодных землях. Я хотел убивать. Жаждал, чтобы какая-нибудь дикая тварь отыскала меня здесь.

Я отцепил от пояса стик и на мгновение застыл, рассматривая легкое и явно женское оружие. Я взял его с собой на границу, потому что Ласточка — как назвала его Алейдис — напоминала мне о ней. Когда я сжимал стик в ладони, мне будто передавалось тепло ее руки. Какой наивный глупец...

А Ярс? Он все время был с ней рядом. Неужели ничего не замечал? Или замечал, но предпочел не ставить меня в известность? Мол, разбирайтесь сами? Тоже мне лучший друг.

От этого двойного предательства во рту разлилась горечь.

— Эй! — заорал я в темноту. — Э-эй!

Когда из-за горбатого валуна высунулся скел и побрел ко мне, потрескивая суставами, я обрадовался ему, как родному.

— Поиграем!

Я подпустил его так близко, что смог заглянуть в тускло светящиеся глаза и ощутить зловонное дыхание из пасти. Будь скел на долю секунды быстрее, он вцепился бы мне в руку. Клыки лязгнули в сантиметре от кожи, когда я переместился за его спину. Призрачный хвост ударил меня по коленям, опрокинул на спину. И тут же тварь развернулась всем телом и бросилась в атаку. Я едва успел отпихнуть оскалившийся череп и вскочить на ноги.

Смотри, Аля. Смотри. Разве твой жалкий червяк со слюнявыми губами так умеет? Он так же смел? Так же быстр? Или все, что есть у этого голубоглазого хлыща, — его титул?

Она ведь знала, что императорской семейке нельзя доверять! Она всегда казалась такой разумной, верной, честной. Что произошло? Что, бездна и тьма, случилось за те несколько недель, что мы не виделись?

Скел все-таки сумел добраться до меня: пропахал клыком лодыжку. Царапина, но на снег упали капли крови, а значит, пора заканчивать бой и убираться.

У меня еще остались незаконченные дела. Я собираюсь сопровождать предательницу к разрыву у восточного гарнизона. И меня не волновало, было ли приглашение венценосного женишка тонким издевательством или он действительно не в курсе, кого зовет с собой.

Во-первых, я выполню обязательства перед Алейдис: я обещал ее защищать и сдержу слово. Это долг не перед ней — перед собой. Мужчина я или нет? Во-вторых, прежде чем отпустить навсегда, я хочу посмотреть в ее бесстыжие глаза.

Такой план. Довольно тупой. Но другого пока нет.

Одним коротким ударом я расправился с тварью и снова прыгнул. Я вывалился из пространства посреди спящего лагеря, едва не угодив ногой в костер. Хромая, побрел в сторону палатки. Остались ли еще запасы заживляющей мази или стоит завернуть в медпункт? Скел все же неплохо пропахал мне ногу: ткань брюк намокла от крови. Надо поскорее обработать рану, чтобы не привлечь в лагерь бестий.

Я снес ведро с водой, стоящее у выхода из рекрутской палатки. В тишине грохот железа прокатился по лагерю словно набат. Высунулся сонный всклокоченный дежурный, я махнул ему: «Все в порядке!»

— Тайлер? — произнес мое имя встревоженный голос.

На миг, только на миг моему разуму, отчаянно нуждающемуся в чуде, померещилось, что это голос Алейдис. Я резко развернулся, наступил на раненую ногу, боль прострелила как молния, заставив меня заскрипеть зубами. Я пошатнулся, и Герти — конечно, это была она — подставила плечо и обхватила меня за талию, помогая устоять на месте.

— Тай! Ты ранен? Что случилось? Разве ты не должен быть на торжественном ужине в западном гарнизоне?

— Ужин. Закончился, — прошипел я сквозь зубы.

Герти покачала головой, почуяв ложь, но выспрашивать не стала.

— Пойдем, я обработаю рану.

Ее палатка располагалась ближе моей. Я допрыгал на одной ноге, стараясь не облокачиваться сильно на лейтенанта Орто. В ее одноместной палатке, так же как в моей, не наблюдалось излишеств: спальник, собранный на всякий случай вещмешок, складной столик и стул, куда я и приземлился, выставив перед собой окровавленную конечность. Позорище. Так подставиться.

— Сейчас!

Герти вытащила из бокового кармана вещмешка склянку с мазью и бинт. Я стянул ботинок и, кривясь не столько от боли, сколько от досады на себя за оплошность, завернул штанину.

Она обрабатывала мою рану молча, быстро, очень умело, я сверху разглядывал ее короткостриженую макушку в светлых кудряшках.

— Жаль, что я не целитель, чтобы заживлять раны одним наложением рук, — сказала Герти, туго перематывая мою лодыжку бинтом. — Зато, как видишь, наловчилась накладывать повязки. Думаю, шрама не останется.

— Плевать, — хрипло ответил я.

Герти, сидящая на корточках, внимательно посмотрела на меня снизу вверх, чуть сдвинув тонкие брови. Что она увидела на моем лице? О чем знала или догадывалась?

— Зато от разбитого сердца помогает верное средство, — тихо произнесла она. — Во всяком случае приглушает боль.

Герти стремительно приподнялась и накрыла мои губы своими. Примостилась на мое здоровое колено — легкая и гибкая, и, если закрыть глаза, можно представить... Можно... Главное, не касаться волос.

Я закрыл глаза.

И через секунду отпрянул. Что я творю? Так нельзя. Даже если Аля меня больше не любит, моя любовь никуда не делась.

— Авис сказал, что с первогодками прибыла та девчонка, из-за которой тебя высекли. Всю душу тебе перебаламутила, я же вижу, — прошептала Герти, ее теплое дыхание овевало мою заледеневшую щеку. — Выкинь ты ее из головы. Расслабься. Она не узнает.

Я встал, осторожно ссаживая лейтенанта Орто с колен, и сказал:

— Да. Но я буду знать.