Свет над Грозовым Створом

Сухостой

​В комнату ворвался новый поток воздуха — еще более холодный, чем тот, что уже царил здесь, но теперь с примесью запаха дыма, жареного лука и чего-то кислого.

​Вошла девушка. Слава богам, не та, что ночью! Молодая, крепкая, с красными обветренными руками и лицом, на котором застыло выражение привычного, тупого недовольства. На ней было простое платье из грубой коричневой шерсти, поверх — засаленный передник.

Никакого «Доброе утро». Никакого поклона.

​Она прошагала к столу, грохая каблуками грубых ботинок по камню, и с размаху опустила на него деревянный поднос. Звук удара дерева о дерево эхом отскочил от стен.

​— Завтрак, — буркнула она, не глядя на меня.

​Я сидела на кровати, вцепившись побелевшими пальцами в край тяжёлой шкуры, и лихорадочно соображала. Кто я для нее? Хозяйка? Пленница? Сумасшедшая родственница, которую держат на чердаке? Если я начну говорить как современный менеджер — «Девушка, почему без стука?» — меня, скорее всего, сожгут на костре или начнут лечить кровопусканием.

​«Молчи и наблюдай, — приказала я себе. — Ты актриса. Ты играешь роль капризной, старой аристократки. У тебя амнезия, мигрень и ПМС. Импровизируй».

​— Воды, — голос прозвучал тише, чем хотелось, но в нем было столько натуральной муки пересохшего горла, что это сошло за повелительный тон.

​Служанка обернулась. В ее глазах не было сочувствия. Там плескалась смесь страха и брезгливости. Так смотрят на бродячую собаку, которая может укусить, а может и сдохнуть прямо на коврике.

​— Нету воды, — отрезала она. — Травяной взвар. Мерца велела. Для... — она замялась, скользнув взглядом по моему лицу, — для успокоения.

​Она кивнула на кувшин на подносе.

​Я медленно, стараясь не выдать дрожь в коленях, спустила ноги с кровати. Каменный пол обжег ступни ледяным холодом, словно я встала на сухой лед. Закусила губу, чтобы не вскрикнуть, и пошаркала к столу.

Каждый шаг давался с трудом. Тазобедренный сустав справа щелкал. Спина не разгибалась до конца, заставляя горбиться. Я чувствовала себя марионеткой, у которой перепутаны нитки.

​Добравшись до стола, рухнула на тяжелый деревянный табурет. Взгляд упал на «завтрак».

В глиняной миске со сколотым краем лежала серая, комковатая масса. Овсянка? Ячмень? Она уже подернулась пленкой остывающего жира. Рядом лежал ломоть черного хлеба, настолько плотного на вид, что им можно было бы забивать гвозди.

​Аппетита не было. Желудок сжался в тугой узел тошноты. Но жажда была невыносимой.

Схватила глиняную кружку. Руки тряслись, жидкость плеснула на стол. Взвар был теплым — единственное теплое пятно в этом ледяном аду.

Жадно сделала глоток.

​Вкус был отвратительным. Горький, вяжущий, с привкусом аптечной ромашки и какой-то затхлой травы. Но жидкость смочила пересохшее небо, и я едва не застонала от облегчения.

​Служанка все еще стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. Она явно хотела уйти, но что-то ее удерживало. Ожидание приказа? Или она следит за мной?

Мне нужно было проверить, не сошла ли я с ума. Мне нужно было подтверждение контекста. Где я, в конце концов?

​Поставила кружку на стол, стараясь, чтобы это не выглядело так, будто у меня Паркинсон (хотя, возможно, у этого тела он и был). Подняла на девушку глаза. Тяжелые веки пришлось удерживать усилием воли.

​— Господин... — сделала паузу, надеясь, что память тела подкинет имя. Или титул. О, вот, что-то всплыло. — Лорд у себя?

​Девушка фыркнула.

— Так он на плацу, где ж ему быть. С рассвета гоняет гарнизон. Злой, как черт, после вчерашнего...

Она осеклась, словно сболтнула лишнее, и бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.

​«После вчерашнего». Отлично. Значит, вчера что-то случилось. И «Лорд» — это военный. Плац, гарнизон. Пазл складывался. Мой «муж» — солдафон.

​— Пусть зайдет ко мне, — сказала я. Голос предательски дрогнул. — Когда закончит.

​Девушка вытаращила глаза.

— Лорд Сторм? К вам? — в ее голосе было столько искреннего изумления, что мне стало не по себе. — Так он же велел не беспокоить... Сказал, пока вы... пока приступ не пройдет...

​Приступ. Значит, я тут известная истеричка или больная. Это удобно. Любую странность можно списать на «приступ».

​— Сегодня мне лучше, — солгала я, чувствуя, как внутри все холодеет от страха разоблачения. — Иди. И... — я посмотрела на грязный поднос. На крошки на столе. На грязные ногти служанки. Профессиональная деформация директора по качеству подняла голову и взвыла. — ...И в следующий раз принеси воды. Чистой. Кипяченой.

​Служанка открыла рот, закрыла его, странно посмотрела на меня — как на говорящую табуретку — и, буркнув что-то вроде «как скажете», выскочила за дверь.

​Я осталась одна. Тишина снова навалилась на уши.

Посмотрела на серую кашу. Поковыряла ее деревянной ложкой. Внутри обнаружился кусок нерастопленного сала.

​— Углеводы, жиры, клетчатка, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы бессилия. — Санитарные нормы нарушены по всем пунктам.

Кусочек хлеба отломился с трудом. Он был плотным, кислым и пах перебродившими дрожжами.

Плевать. Этому старому, разваливающемуся автомобилю нужно топливо, иначе он просто не заведется.

Хлеб отправился в рот. Челюсти двигались с усилием, но зубы — на удивление свои, хоть и стертые — справились с окаменевшей коркой.

Нужно найти зеркало. Я должна увидеть лицо врага. То есть — своё лицо.

Последний кусок проглочен и залит остывшим, невыносимо горьким взваром. Желудок отозвался тяжестью, словно туда упал булыжник, но тошнота отступила. Топливо загружено. Теперь — диагностика.

Встать удалось, придерживаясь за край стола. Колени дрожали, но уже не так предательски. В углу комнаты, над тем самым уродливым сундуком, висел небольшой мутный овал в почерневшей серебряной раме.

Я шагнула к нему, чувствуя, как ледяной пол вытягивает остатки тепла из босых ступней.

Зеркало было грязным. Слой пыли и копоти.

«Два балла за клининг», — механически отметила я, поднимая рукав грубой ночной сорочки и с силой протирая стекло.

Из мутной глубины на меня посмотрела старуха.

Я знала, что увижу это. Готовилась. Но знать и видеть — разные вещи.

В свои сорок два я выглядела неплохо. Уколы красоты, массаж, дорогой уход. Да, уставала, но кожа сияла.

Здесь же...

Из зазеркалья смотрело лицо цвета несвежего пергамента. Глубокие, скорбные складки у рта. Обвисшие брыли. Под глазами — темные, отечные мешки, похожие на синяки. Седые, жидкие волосы торчали из-под чепца неопрятной паклей.

Но страшнее всего были глаза. Они были мои. Того же серо-зеленого цвета, с тем же выражением жесткого, оценивающего интеллекта. Живой, молодой взгляд в маске мертвеца.

Этот диссонанс пробирал до костей посильнее холода. На крошечном пыльном столике стояла пустая шкатулка. На крышке было вырезано имя Матильда.

— Ну, здравствуй, баба Матильда, — прошептала я одними губами. — Запустила ты себя, конечно, знатно.

Отвернулась. Смотреть было больно.

Холод был вездесущим. Казалось, он исходил из самого центра костей. Меня затрясло — мелко, противно, с дробным стуком зубов.

Если сейчас не согреюсь — заболею. Пневмония в этом теле и в этом средневековье — смертный приговор.

— Движение, — скомандовала сама себе. — Нужно разогнать кровь. Лимфодренаж. Кардио. Хоть что-то.

Ладони зашуршали друг о друга, как наждак.

Начала с шеи. Осторожные наклоны. Вправо — хруст. Влево — хруст.

— Раз, два. Раз, два. Аккуратнее, старая развалина, не сломай позвонки.

Руки поползли вверх, пытаясь растянуть позвоночник. Плечи отозвались острой болью, суставы скрипнули, как несмазанная телега. Но я заставила себя потянуться. Потом — круговые движения тазом, стараясь игнорировать унизительную скованность.

— Разгоняем кровь. Генерируем тепло. Физика, седьмой класс. Трение и работа мышц.

Приседания. Неглубоко, осторожно, вцепившись в спинку стула. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Дыхание сбилось мгновенно. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть. Но где-то в глубине груди появился крошечный, спасительный огонек тепла.

— И-и-и раз! И-и-и два! — шептала я, входя в ритм, вспоминая занятия пилатесом в фитнес-клубе с панорамными окнами.

Дверь распахнулась без стука.

Я замерла в полуприседе, держась за стул, с отставленным назад тазом и багровым от натуги лицом.

На пороге стояла та же служанка с пустым подносом.

Ее глаза округлились, став похожими на два блюдца. Она застыла, уставившись на свою «больную» госпожу, раскорячившуюся посреди комнаты в непристойной позе.

Пауза затянулась. Слышно было только мое тяжелое, сиплое дыхание и свист ветра в щелях.

Я медленно, очень медленно выпрямилась. Спина предательски щелкнула.

Служанка попятилась, словно увидела призыв демона.

— Вы... миледи... — пролепетала она. — Вам дурно? Позвать лекаря? У вас судороги?

Я выдохнула, стараясь вернуть лицу надменное выражение. Хотя с красными пятнами на дряблых щеках это было задачей со звездочкой.

— Это не судороги, — произнесла я ледяным тоном, копируя интонации своей бывшей начальницы. — Это... лечебная гимнастика. Древняя методика. Для суставов.

Девушка моргнула. Слово «гимнастика» явно было ей незнакомо, но уверенный тон сработал. Она осторожно прошла к столу и начала с грохотом сгребать посуду.

— Забирай это, — я махнула рукой на поднос. — И стой.

Она замерла с кружкой в руке.

Я посмотрела на свои ноги. Они были синими от холода. Стоять босиком на камне было невыносимо.

— Где моя обувь? — спросила я. — Не эти деревянные колодки для улицы, а домашняя обувь. Теплая.

Служанка посмотрела на мои ноги, потом на меня с недоумением.

— Так нет у вас, миледи... Вы ж в постели все время, или в туфлях парадных... А старые валенки моль побила еще в прошлую зиму, Мерца велела выкинуть.

— Выкинуть? — переспросила я тихо.

— Ну да. Дырявые были.

Внутри закипела холодная ярость. Моль побила. Выкинули.

Значит, жена Лорда ходит босиком по ледяному камню, пока ее муж муштрует солдат? Отличная логистика. Просто блестящая.

— Найди мне что-нибудь, — сказала я твердо, глядя ей прямо в глаза. — Прямо сейчас. Мне плевать, что это будет. Валенки конюха, шкура медведя, обмотки из шерсти. Но если через десять минут мои ноги не будут в тепле, я... — на секунду задумалась, чем пригрозить, — ...я лично приду к Мерце и спрошу, почему экономка не следит за здоровьем хозяйки. И поверь, мой вопрос ей не понравится.

Служанка сглотнула. Упоминание экономки и странный, стальной блеск в моих глазах — который совсем не вязался с образом старой развалины — напугали ее.

— Я... я посмотрю у Томаса, у него были лишние чуни из овчины... но они грубые, мужские...

— Неси, — оборвала я ее. — И воды. Горячей.

Она выскочила за дверь, забыв закрыть ее плотно.

Я осталась одна, трясясь от холода и адреналина.

Первая победа. Маленькая, бытовая, но победа.

Я посмотрела на свои посиневшие пальцы ног.

«Ничего, Лена. Сейчас утеплимся. А потом пойдем разбираться, кто здесь отвечает за отопление. И боги всемилостивые, туалет здесь - это ночной горшок?».

Служанка вернулась на удивление быстро. Видимо, угроза поговорить с Экономкой подействовала лучше любых молебнов.

Она водрузила на стол глиняный кувшин, от которого валил густой, благословенный пар, и швырнула на пол рядом с табуретом нечто бесформенное, меховое и коричневое.

— Вот, — выдохнула она, вытирая руки о передник. — У Томаса забрала. Он ругался, говорит, самому в конюшне холодно.

Я уставилась на «обувь». Чуни. Грубые, сшитые из необработанной овчины, мехом внутрь. Они выглядели огромными, размера на три больше моего, и пахли копченой кожей и немного — навозом.

Но для меня они были прекраснее лодочек от Jimmy Choo.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Можешь идти.

Едва дверь закрылась, я буквально нырнула ногами в эти меховые пещеры.

Ощущение было божественным. Грубый мех обнял ледяные ступни, и колючее тепло мгновенно поползло вверх по лодыжкам. Я закрыла глаза и застонала от удовольствия.

— Господи, как мало человеку надо для счастья. Просто не чувствовать, как отмерзают пальцы.

Пошевелила пальцами в просторных чунях. Выглядела я, должно быть, нелепо: в ночной рубашке, чепце и огромных мужицких тапках. Но мне было плевать. Тепло возвращало способность мыслить.

Горячая вода в тазу стала вторым актом воскрешения.

Вода была жесткой, мыла не нашлось (в список «Сделать срочно»), но горячая влага смыла сонную одурь. Я вытерла лицо куском грубой ткани, висевшим на спинке стула. Ощущение — пилинг наждачкой, но кожа, кажется, даже порозовела. Обтирание нового тела я решила отложить. От мысли, что мне нужно смотреть на себя, затрясло.

Я села на табурет, поджав ноги в чунях, и огляделась.

— Итак, — сказала вслух, проверяя голос. Он стал тверже. — Давай признаем факт, Лена. Ты не в больнице. Ты не спишь. Ты — Леди Матильда Сторм.

Имя казалось чужим на языке, как невкусная конфета. Но отрицание — трата ресурса. Я всегда говорила своим подчиненным: «Не ноем, что подвёл поставщик. Работаем с тем, что есть на складе».

Мой склад теперь — это холодная башня и тело пятидесяти? Шестидесяти? Многоватолетней женщины.

Значит, будем работать с этим.

Я встала и шаркающей походкой «Леди Йети» направилась к большому сундуку. Инвентаризация.

Крышка была тяжелой. Петли скрипнули так, что я поморщилась.

Внутри пахло сушеной лавандой и затхлостью — запахом вещей, которые годами лежат без движения.

Я начала перебирать содержимое. С каждым новым предметом настроение падало на несколько пунктов.

Одежда.

Всё серое, коричневое, темно-бордовое или черное. Цвета увядания.

Ткани — тяжелая шерсть, колючее сукно. Никакого шелка, никакой мягкости.

Я вытащила одно из платьев. Оно весило килограмма три.

— Как она это носила? — пробормотала я. — Это же не платье, это вериги. В этом можно идти в крестовый поход, а не на ужин.

Нижнее белье повергло в уныние. Длинные панталоны и рубашки из грубого, желтоватого льна. Швы толстые, грубые.

— Бедная женщина, — искренне пожалела я прежнюю хозяйку тела. — Теперь понятно, почему ты была такой злой. В таких трусах любой станет мизантропом.

Я рылась дальше, надеясь найти хоть что-то ценное. Шкатулку с драгоценностями? Тайник с золотыми монетами?

Ничего. Пара гребней из кости, один с выломанным зубцом. Потускневшее серебряное зеркальце. Стопка носовых платков с монограммой «М», вышитой кривовато.

Это была нищета. Гордая, скрытая за каменными стенами, но нищета. Леди Матильда была очень бедной. Как, видимо, и ее муж-солдафон.

Добралась до самого дна сундука. Пальцы наткнулись на что-то твердое, завернутое в кусок промасленной кожи.

Книги?

С трудом вытащила тяжелый сверток и положила на пол.

Развернула кожу.

Это были не печатные книги. Рукописные тетради, сшитые грубыми нитками. Пергамент старый, пожелтевший, местами в пятнах от воска или чего-то бурого.

Открыла первую тетрадь наугад.

Почерк ужасный — мелкий, дерганый, острый. Строчки ползли вниз и переплетались.

Но то, что я увидела, заставило забыть о холоде.

Это были не стихи и не дневник.

Это были схемы.

Кривые, неумелые рисунки растений. Списки ингредиентов. Значки, похожие на алхимические символы — треугольники, кресты, круги с точками.

Прищурилась, вчитываясь в текст.

«Корень змеевика — две части. Сушеная жабья кожа — полчасти. Варить три часа на лунном свету...»

— Бред какой-то, — фыркнула я. — Жабья кожа. Серьезно?

Перелистнула страницу.

«Для тепла в костях. Взять серу горючую, смешать с жиром медвежьим...»

Я замерла.

Сера. Жир - липидная основа?

Это не просто бред сумасшедшей бабки. Это... примитивная, искаженная суевериями химия.

Я листала дальше. Формулы становились сложнее. Некоторые были перечеркнуты с яростью, порвавшей бумагу.

«Не работает!!! Остывает мгновенно!!!» — гласила надпись поперек страницы.

Провела пальцем по строчкам.

Она пыталась что-то изобрести. Она экспериментировала.

Вот здесь — попытка создать мазь от боли в суставах.

А здесь...

Я остановилась на странице, где был нарисован сложный круг с вписанными в него векторами. Это выглядело как смесь геометрии и эзотерики. Подпись гласила: «Малый Тепловой Круг. Требует жертвы крови».

— Жертвы крови? — меня передернуло. — Ну уж нет. Мы пойдем другим путем.

Закрыла тетрадь. Сердце билось чуть быстрее.

Это было наследство. Не золото, не бриллианты.

Это была база данных. Кривая, ошибочная, полная средневековой чуши, но база.

Прежняя Матильда была не просто злой старухой. Она была исследователем-самоучкой, зашедшим в тупик.

— Ну что ж, коллега, — прошептала я, поглаживая шершавую обложку. — У тебя не было таблицы Менделеева и понимания термодинамики. А у меня есть. Посмотрим, что мы сможем выжать из твоих «жабьих шкурок».

В животе снова заурчало, напоминая, что одной кашей сыт не будешь.

Я спрятала тетради обратно на дно сундука и тщательно прикрыла их грубыми платьями. Интуиция подсказывала, что Лорду Сторму, который гоняет солдат на плацу, не стоит знать о моем интересе к «жабьим шкурам».

Выпрямилась, чувствуя, как хрустнул позвоночник.

Теперь у меня был план.

Первое: одеться во что-то, что не напоминает власяницу.

Второе: найти кухню. Если гора не идет к Магомету с нормальной едой, Магомет пойдет и проведет аудит пищеблока.

Начала натягивать на себя шерстяное платье, морщась от его веса и запаха пыли.

Дверь моей комнаты — нет, моей камеры — оказалась тяжелой, как крышка гроба. Пришлось навалиться всем весом, уперевшись ногами в новых, пахнущих овчиной чунях в каменный пол, чтобы заставить створку поддаться.

Она открылась с протяжным, мучительным стоном несмазанных петель, от которого заныли зубы.

— Смазка WD-40. Внести в список, — пробормотала я, вытирая испарину со лба. Одно только открывание двери стоило мне одышки.

Я шагнула в коридор.

Если в комнате было просто холодно, то здесь царил настоящий ледниковый период. Коридор был узким, темным и вытянутым, как кишка. Камень стен влажный, покрытый белесым налетом плесени или соли.

Сквозняк ударил в лицо с такой силой, что заслезились глаза. Он гулял здесь по-хозяйски, свистя в бойницах, расположенных высоко под потолком.

— Энергоэффективность здания — минус ноль, — констатировала я, плотнее запахивая на груди колючее шерстяное платье.

Первый шаг. Тазобедренный сустав отозвался глухим щелчком. Второй шаг. Колено стрельнуло острой болью.

Инстинктивно потянулась рукой к стене, ища опору. Пальцы коснулись осклизлого, ледяного камня.

«Никаких перил. Никаких поручней. Доступная среда для маломобильных граждан отсутствует».

Я шла медленно, шаркающей походкой, прижимаясь плечом к стене. Моей целью был запах.

Вездесущий запах жареного лука и кислой капусты, который, как путеводная нить, тянулся откуда-то снизу. Там, где еда, там тепло. И там люди.

Лестница стала настоящим испытанием. Ступени высокие, стертые посередине миллионами ног, проходивших здесь веками. Спускаться по ним в теле пятидесятилетней женщины с артритом было все равно что балансировать на канате над пропастью.

Я спускалась приставным шагом. Левая нога вниз. Опора. Подтянуть правую. Перевести дух.

— Раз. Два. Дышим, Лена. Это просто очень медленный фитнес.

Где-то этажом ниже послышались голоса. Громкие, уверенные. Звон ключей.

Я замерла на площадке, переводя дыхание. Сердце колотилось в горле, ладони стали влажными от напряжения.

Из бокового прохода, ведущего, судя по запаху, в хозяйственное крыло, выплыла — иначе не скажешь — женщина.

Она была необъятной. Монументальной. Широкая в кости, плотно сбитая, с красным, мясистым лицом и маленькими, колючими глазками, утонувшими в складках щек. На поясе, поверх безупречно чистого, накрахмаленного передника, висела внушительная связка ключей. Они звенели при каждом ее шаге, как кандалы.

Мерца. Экономка. Я поняла это сразу. Так выглядят женщины, которые держат в кулаке не только кладовые, но и жизни всех обитателей. Власть — она пахнет уверенностью.

Она увидела меня и остановилась. Не поклонилась. Даже не изобразила подобие уважения. Просто уперла руки в бока и оглядела с ног до головы.

Ее взгляд задержался на моих ногах в огромных, грязных чунях конюха. Губы скривились в брезгливой усмешке.

— Вышли? — голос низкий, грудной, похожий на лай. — А Лорд велел вам лежать. Сказал, у вас опять помутнение.

Я выпрямилась. Насколько позволяла больная спина. Почувствовала себя маленькой, слабой и жалкой перед этой горой здоровья и хамства.

Но внутри проснулась Елена Викторовна. Директор по качеству. Я видела таких «хозяек» сотни раз. Они воруют продукты, разбавляют молоко водой и считают себя главнее гендиректора.

— Мне стало лучше, Мерца, — произнесла я. Голос был тихим, скрипучим, но я постаралась вложить в него максимум холода. — И я проголодалась. Тот помой... тот взвар, что принесла служанка, трудно назвать едой.

Мерца фыркнула.

— Еда по расписанию. Обед через два часа. Кухня занята, готовим для гарнизона. Не до ваших капризов, леди.

Она сделала шаг, собираясь пройти мимо, словно я была предметом мебели. Старой, поломанной вешалкой.

— Стоять, — сказала я.

Это вырвалось само. Не громко, но хлестко.

Мерца остановилась, медленно поворачивая голову. В ее глазках мелькнуло удивление.

— Я не спрашивала про расписание, — продолжила я, чувствуя, как дрожат колени под шерстяной юбкой. — Я Хозяйка этого замка. И если я хочу яблоко или бульон, ты мне их дашь.

Мерца рассмеялась. Это был неприятный, клокочущий звук.

— Хозяйка? — переспросила она с издевкой. — Вы, миледи, здесь — обуза. Лорд Виктор держит вас только из-за клятвы отцу и той бумажки, что подписали при венчании.

Она шагнула ближе. От нее пахло потом, луком и пренебрежением.

— «Неисчислимое богатство», — процедила она, выплевывая эти слова как ругательство. — Так гласит пророчество Рода Стормов. «Возьми в жены увядающую лозу, и принесет она тебе богатство, равного которому нет в королевстве».

Она ткнула толстым пальцем в сторону моего живота.

— Два года прошло. Где богатство, леди? Лорд продал последние земли, чтобы залатать крышу, а вы только переводите дрова и лекарства. Вы не лоза. Вы — сухостой. И все мы ждем, когда Лорд освободится от этого ярма.

Удар был точным. Жестоким.

Пророчество. Значит, Виктор женился на старой женщине не по любви (очевидно) и не ради денег (которых у нее нет), а из-за мистического обещания прибыли. Он ждал золотого дождя, а получил больную пенсионерку.

Теперь его холодность и раздражение стали понятны. Я для него — неудачная инвестиция. Биткоин, который рухнул.

К горлу подкатила обида — не моя, а той, прежней Матильды. Но я задавила ее.

Эмоции — это для бедных. Мне нужна информация.

— Значит, пророчество... — протянула я задумчиво, глядя прямо в ее колючие глаза. — «Богатство, равного которому нет». Интересная формулировка.

Посмотрела на ее связку ключей.

— А скажи мне, Мерца... Почему при таком «бедственном» положении Лорда, ты так хорошо питаешься? Твой передник едва сходится на талии.

Лицо экономки пошло багровыми пятнами.

— Да как вы смеете! Я служу Роду тридцать лет! Я ночами не сплю, экономлю каждую крошку!

— Вот мы и проверим, — тихо сказала я. — Как ты экономишь. И крошки, и дрова, и мое здоровье.

Я развернулась, чтобы уйти. Эффектно не получилось — едва не споткнулась о собственные чуни. Но спину держала прямо, несмотря на прострел в пояснице.

— Обед принесут в комнату, — бросила Мерца мне в спину. Голос звучал злобно, но в нем появилась новая нотка. Настороженность. — Бульона нет. Съели солдаты. Будет капуста.

Я не ответила. Ковыляла обратно к лестнице, чувствуя, как внутри разгорается не просто злость, а профессиональный азарт.

«Сухостой, говоришь? Ну держись, Мерца. Я тебе покажу такой "аудит", что ты похудеешь быстрее, чем я помолодею».

Но сначала нужно добраться до кровати. Ресурс исчерпан. Ноги гудели, руки тряслись. Встреча с «боссом уровня» забрала последние силы.

Я ползла вверх по лестнице, и в голове билась только одна мысль:

«У меня есть два часа до обеда. Мне нужно найти тетрадь. Мне нужна формула. Если я не восстановлю это тело, они меня просто сожрут».

Поставила ногу на первую ступеньку, готовясь к привычному уже прострелу в колене, и... ничего не произошло.

Точнее, боль была — тупая, фоновая, как старая мозоль, — но того острого, парализующего скрипа, который заставлял меня спускаться крабиком, больше не было.

Сделала еще шаг. Увереннее.

Правое бедро сработало мягко, словно кто-то невидимый капнул масла в заржавевший шарнир.

— Ну надо же, — пропыхтела я, поднимаясь выше. — Синовиальная жидкость выработалась. Кровоток пошел. Работаем, девочки, работаем.

Подъем, который десять минут назад казался восхождением на Эверест, теперь превратился в обычную, хоть и тяжелую, физкультуру. Дыхание все еще сбивалось, сердце колотилось, как у зайца, но мышцы налились теплом. Приятным, живым теплом, которое шло изнутри, а не от чугунка с водой.

«Это не развалина, — думала я, хватаясь рукой за ледяной камень стены. — Это просто очень, очень запущенный механизм. Машина, которая простояла в гараже десять лет. Ей нужно ТО, замена масла и... хороший водитель».

Пока поднималась, адреналин от стычки с Мерцей начал уступать место профессиональному зрению. Теперь, когда я не боялась упасть на каждом шагу, я начала смотреть.

Вот угол лестничного пролета. В нем скопился слой пыли толщиной в палец. Серый, свалявшийся войлок.

«Уборка не проводилась минимум месяц, — отметила я. — А Мерца выглядит так, будто вылизывает полы языком. Показуха».

Вот факел в держателе на стене. Он не горел, но стена над ним была покрыта жирной, черной копотью.

«Плохая тяга? Или используют дешевое, смолянистое дерево, которое коптит, а не греет? Еще одна статья расходов, улетающая в трубу».

Добралась до двери своей башни. На лбу выступила испарина, но руки больше не тряслись от холода. Щеки горели. Я чувствовала себя живой. Злой, уставшей, старой, но — живой.

Толкнула дверь. Теперь она поддалась легче. Или я стала сильнее?

В комнате все еще было холодно, но после ледяного коридора этот воздух показался почти комфортным.

Я закрыла дверь, привалившись к ней спиной.

— Сухостой, значит? — прошептала в тишину, вспоминая слова Экономки. — Ну, Мерца, ты сама напросилась. Сухостой отлично горит. И если надо, я устрою тебе такой пожар инспекций, что ты сама сбежишь.