Свет над Грозовым Створом

Гонка вооружений (Женский фронт)

Как только за Эльзой закрылась дверь, я не стала метаться по комнате.

Ревность вспыхнула ярко, как бенгальский огонь, и так же быстро прогорела, оставив после себя ясное понимание: истериками мужа не завоюешь. А вот гибким позвоночником и горячим ужином — вполне.

​Я посмотрела на переросший овес в тарелке. Это был хаос. Неконтролируемый выброс.

— Так дело не пойдет, — сказала я строго. — Энергия должна течь, а не взрываться. Иначе я спалю этот замок к чертям вместе с Лизой и Виктором.

​Мне нужно было заземлиться. Вернуть ощущение своего тела, но не как «старой развалины», а как инструмента.

​Я отодвинула стол к стене, освобождая центр комнаты. Стянула с кровати самую плотную шкуру и расстелила её мехом вниз на ковре. Получился импровизированный, хоть и скользкий, йога-мат.

​Сняла платье и корсет. Осталась в просторной нижней рубашке и панталонах. Вид был не для обложки «Yoga Journal», но зрителей здесь не предвиделось.

​— Намасте, старая развалина, — прошептала я, опускаясь на колени. — Приступаем к техосмотру.

​Я начала с дыхания.

Села на пятки, выпрямила спину (насколько это было возможно), закрыла глаза.

Вдох — глубокий, животом, на четыре счета. Пауза.

Выдох — медленный, на шесть счетов.

Сначала в груди хрипело. Старые бронхи сопротивлялись. Но с каждым циклом воздух проникал всё глубже, расправляя легкие, наполняя кровь кислородом.

Я представляла, как с выдохом из меня уходит серая пыль старости, обида на Алана, страх перед будущим. А со вдохом входит золотистый свет того самого пиона.

​Потом — движение.

Поза Кошки. Ладони в пол, колени под тазом.

— Вдох — прогиб. Макушка тянется к хвосту.

Позвоночник отозвался сладкой, тянущей болью.

— Выдох — скругление. Лопатки в потолок.

​Я двигалась медленно, вдумчиво, слушая каждый сустав.

Сначала тело скрипело. Правое плечо щелкало. Поясница была как каменный блок. Но я не форсировала. Я уговаривала.

«Давай, милая. Мягче. Ещё чуть-чуть».

​Постепенно, минута за минутой, скованность начала уходить. Кровь, разогнанная дыханием, согревала мышцы лучше любой мази. Я почувствовала, как тепло разливается по бедрам, как отпускает зажим в шее, который мучил меня с момента попадания в этот мир.

​Собака мордой вниз далась мне с трудом — руки дрожали, пятки не доставали до пола сантиметров десять. Но я простояла в ней три дыхательных цикла, чувствуя, как растягивается вся задняя поверхность тела.

​Закончила я в позе Ребенка (Баласана). Лоб на полу, руки вытянуты вперед, живот расслаблен.

Я лежала и слушала свое тело.

Оно гудело. Но это был не гул разрушения, а гул работы. Как трансформатор под напряжением. Я чувствовала потоки тепла, бегущие по венам. Это была моя Vis Vitalis. Моя жизненная сила. Она была здесь. И её было много.

​Встала с пола легко. Без кряхтения. Без опоры на стул.

Это была маленькая, но оглушительная победа.

​Оделась (платье застегнулось легче — тело стало послушнее).

Теперь — магия.

​Села за стол.

Передо мной стояла глиняная кружка с водой. Вода была ледяной — кувшин стоял на сквозняке.

Посмотрела на свои пальцы. Левый безымянный был исколот в решето.

— Хватит, — решила я. — Я не донор.

Магия — это не вампиризм. Это физика сознания. Если я смогла вырастить овес одной вспышкой эмоции, значит, кровь была лишь «костылем». Кнопкой «Пуск» для новичка.

​Я положила ладони вокруг кружки, не касаясь её стенок. Сантиметр воздуха между кожей и глиной.

​— Подружимся, — прошептала я. — Я не приказываю. Я прошу.

​Закрыла глаза и вспомнила ощущения от йоги. Поток тепла в позвоночнике.

Мне не нужно было представлять пожар. Мне нужно было просто переместить это тепло изнутри — наружу. Не через боль. Не через надрыв. А через поток. Как вода перетекает из одного сосуда в другой.

​Я сосредоточилась на подушечках пальцев.

«Тепло. Движение молекул. Ускорение».

​Я не чувствовала того тошнотворного вытягивания жил, как в прошлый раз. Вместо этого появилось ощущение мягкой вибрации. Словно мои руки гудели, как высоковольтные провода вдалеке. Легкое, приятное покалывание.

​Я сидела так минуту. Две. Дышала ровно. Вдох — накопление. Выдох — отдача через руки. Я не пыталась вскипятить океан. Я грела 200 миллилитров воды.

​Когда покалывание стихло, я открыла глаза.

Пара не было. Вода не бурлила.

Провал?

​Я взяла кружку и поднесла к губам. Сделала глоток.

​Вода была теплой. Не горячей, не кипятком. Она была температуры тела. Приятной, мягкой, «парной».

Но она не была ледяной.

​Я рассмеялась. Тихо, счастливо.

— Получилось. Без крови. Без обморока.

Я нагрела воду силой мысли. На 20 градусов. Это был колоссальный успех. Это был контроль. Теперь я знала: я могу управлять этим. Я могу дозировать силу. Я могу греть себе постель, не рискуя умереть от истощения.

​Допила теплую воду с наслаждением, словно это было лучшее вино.

​Теперь я была готова. Тело разогрето. Магия под контролем.

Взяла со стола тяжелую связку ключей, которую мне бросил Виктор. Они приятно холодили ладонь. Железо. Символ власти.

​Повесила их на пояс. При каждом шаге они издавали тяжелый, мелодичный звон. Дзынь-клац.

Музыка хозяйки.

​Я вышла из комнаты. Замок ждал.

​Спустилась на первый этаж, игнорируя коридор, ведущий на кухню (Мерца пусть пока понервничает в ожидании). Меня интересовали запертые двери. Те, мимо которых я ходила эти два дня, гадая, что за ними.

​Первая дверь в Главном холле. Огромная, двустворчатая, с облупившейся краской на гербе Стормов.

Я перебрала ключи. Нашла самый большой, с бородкой в виде львиной головы.

Ключ вошел в скважину туго, со скрипом. Я налегла на него, используя вес тела.

Щелчок. Замок поддался.

​Я толкнула створки.

​Это был Большой Зал. Место для пиров и приемов. Сейчас он напоминал склеп.

​Огромное пространство тонуло в полумраке. Свет пробивался только через узкие витражи под потолком, покрытые слоем грязи. Длинные столы были сдвинуты к стенам и накрыты серыми чехлами, похожими на саваны. Люстры-колеса висели низко, опутанные паутиной, словно коконы гигантских насекомых.

​Здесь было неимоверно холодно. Холод стоял плотный, затхлый, пахнущий мышами и сыростью. Здесь не топили годами.

​Я прошла в центр зала. Мои шаги гулким эхом отражались от сводов. Провела пальцем по спинке одного из кресел, торчащего из-под чехла. Пыль скаталась под пальцем в серую колбаску.

​— М-да, — пронесся мой голос под сводами. — Тут работы не на один день. Тут нужен клининговый батальон.

​Но под слоем грязи я видела величие.

Камень стен был добротным. Камин — таким огромным, что в нем можно было зажарить быка целиком (и согреть весь этаж). Витражи, если их отмыть, залили бы зал цветным светом.

​Это было сердце замка. И оно не билось. Оно было в коме. Так же, как и сам Виктор.

Он заперся в своей войне, в казарме, забыв, что он Лорд, а не просто командир наемников.

​— Мы тебя разбудим, — пообещала я пустому залу. — Будут здесь и балы, и музыка. И шторы постираем.

​Вышла, тщательно заперев дверь.

Пошла дальше. Коридор первого этажа, ведущий вглубь, под лестницу. Там была неприметная дверь, обитая полосками железа. Ключ подошел средний, простой.

​Я открыла её и сразу поняла, что нашла сокровище. Нет, не золото.

Запах. Запах сухих трав, воска и... лаванды?

​Это была Льняная. Старая кладовая для текстиля, про которую говорила Эльза, и до которой, видимо, не добрались жадные руки Мерцы (или у неё не было ключа?).

​Шагнула внутрь, подняв свечу, которую прихватила с собой.

Полки. От пола до потолка. И на них — стопки. Скатерти. Простыни. Полотенца. Рулоны некроенного полотна.

Все было покрыто пылью снаружи, но внутри...

​Потянула за край одной стопки. Ткань была белой, плотной, прохладной.

Это было приданое. Приданое матери Виктора? Или бабушки? Богатство, которое лежало мертвым грузом, пока мы спали на дерюге.

​— Эльза была права, — выдохнула я, гладя ткань. — Тут километры льна.

​Увидела полку с одеялами. Шерстяные, стеганые, с атласным верхом. Да, старые. Да, нужно проветривать. Но они были легкими и теплыми. Не вонючие шкуры.

​Взяла одно одеяло. Оно пахло сушеной полынью (от моли).

— Ты идешь со мной, — сказала я одеялу.

​А еще я увидела шторы. Тяжелый, зеленый бархат. Свернутые в рулоны.

Если повесить их на окна в моей башне и в кабинете Виктора — температура поднимется градуса на три просто за счет изоляции.

​Я стояла посреди этого богатства, прижимая к себе стеганое одеяло, и чувствовала себя богаче Илона Маска.

Из Льняной я вышла нагруженная как мул на Шелковом пути.

​В охапке я сжимала стеганое атласное одеяло (пахнущее полынью и, слава богу, чистотой) и рулон тяжелых бархатных штор изумрудного цвета. Они весили целую тонну, но я не чувствовала тяжести. Я чувствовала предвкушение.

Это была не просто ткань. Это был барьер между мной и ледяным адом этого замка.

​Заперла кладовую, повесила тяжелую связку ключей обратно на пояс (приятная тяжесть власти!) и двинулась в обратный путь, к своей башне.

​Идти пришлось через боковую галерею второго этажа. Обычно я здесь не ходила — тут дуло так, что свечи гасли. Но сейчас это был кратчайший путь.

​Я брела, глядя под ноги, чтобы не споткнуться в своих чунях о неровные плиты, когда мой взгляд зацепился за кучу какого-то хлама в углу, у заколоченного окна.

Сначала подумала, что это просто мусор, который ленивые слуги смели в темный угол. Но профессиональный глаз «закупщика» зацепился за текстуру.

​Остановилась, тяжело дыша. Сгрузила свою драгоценную ношу на подоконник (чистый он или нет — плевать, главное не на пол). Подошла к куче.

​Это были свернутые в рулоны ковры и гобелены. Судя по слою пыли, они лежали тут со времен прадедушка Виктора. Видимо, их сняли для чистки или ремонта, да так и забыли.

​Потянула за край верхнего рулона. Тяжелый, зараза. Развернула угол.

Гобелен. Плотный, тканый, шерстяной. Рисунок было трудно разобрать под слоем серости (кажется, какая-то охота на кабана), но главное — это была шерсть. Толщиной в палец.

Если повесить это на ледяные каменные стены моей башни...

— Теплоизоляция, — выдохнула я, чувствуя, как внутри загорается огонек алчности. — Коэффициент теплопотерь снизится минимум на тридцать процентов.

​Копнула глубже в кучу.

Под гобеленами лежали шкуры. Не те облезлые овчины, что были у меня. Это были медвежьи шкуры. И, кажется, пара волчьих. С густым, плотным подшерстком. Да, пыльные. Да, пахнут затхлостью. Но моль их не тронула (видимо, даже моли тут было слишком холодно).

​— Джекпот, — прошептала я.

​Я не могла унести это всё. Физически не могла. Но я не могла и оставить это здесь. Вдруг кто-то (Мерца?) увидит, что я тут лазила, и перепрячет?

​Приняла решение.

Схватила самую легкую (относительно) волчью шкуру и перекинула ее через плечо, поверх одеяла и штор. Гобелен я не подняла бы.

Я пометила его — просто провела пальцем по пыли жирный крест.

— Вернусь с Томасом, — решила я. — Заставлю его таскать. За мазь он мне хоть рояль на пятый этаж затащит.

​Я поплелась дальше, похожая на бродячего торговца пушниной. Пот тек по спине, колени подгибались, но я улыбалась.

​Когда я ввалилась в свою комнату и сбросила добычу на кровать, я была готова расцеловать эти пыльные тряпки.

​Сначала — пол.

Я безжалостно свернула старые, вонючие овчины, которые служили мне ковром, и вышвырнула их в коридор. Пусть Эльза заберет или сожжет.

На их место, прямо у кровати, я постелила волчью шкуру. Встала на неё босыми ногами (сняв чуни). Густой мех обнял ступни. Тепло. Мягко.

— Божественно.

​Потом — окна.

Карнизы были. Старые, кованые штанги над бойницами. Но штор на них не было уже давно. Я не могла повесить бархат сама — нужно было лезть под потолок.

— Ладно, это задача для Томаса. Пункт номер два в списке работ.

Пока я просто заткнула рулонами штор щели на подоконнике. Сквозняк, который обычно бил оттуда струей, обиженно затих.

​И, наконец, кровать.

Мое лежбище. Место пыток холодом.

Я содрала всё: колючие серые простыни, тяжелое лоскутное одеяло, пахнущее псиной. Оставила только матрас (его бы тоже сжечь, но замены нет). Застелила тонкую льняную простыню из кладовой. Сверху бросила стеганое атласное одеяло.

​Села на край. Одеяло было легким, как пух, но грело мгновенно. Лен холодил кожу, но это была приятная, чистая прохлада.

​Комната менялась. Запахло полынью, пылью (но благородной пылью!) и моими кремами. Сюда еще пару гобеленов на стены, выбить шкуры, повесить шторы... И это будет не камера смертника, а будуар Леди.

​Огляделась.

В углу сиротливо стояла метла с обломанным (мною) цветком нарцисса. На столе — остатки воска. На подоконнике — зеленел овес.

Это был хаос. Но это был мой хаос. Живой.

​— Ну вот, — сказала я, поглаживая атлас одеяла. — База готова. Тыл обеспечен. Теперь можно и повоевать.

​Подошла к двери, где лежала куча грязных шкур. Пнула их ногой подальше в коридор. Поправила ключи на поясе.

В животе снова заурчало (завтрак сгорел в топке физического труда по перетаскиванию тяжестей).

​— Куры, — вспомнила я. — Мои маленькие, несчастные производители яиц. Я иду к вам.

​Взяла с собой мешочек с магическим, пророщенным овсом (он стал тяжелее, напитавшись водой и силой).

И вышла из комнаты, заперев её теперь на два оборота. Мой уют никто не смел трогать.

Теперь мой путь лежал вниз. Через кухню. Во двор.

К курам и к Мерце.