Свет над Грозовым Створом

Похмелье от магии и Музыкальная пауза

Виктор ушел на рассвете.

Я проснулась позже, когда солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, безжалостно высвечивая пылинки в воздухе.

Я потянулась... и поморщилась.

​Вчерашняя легкость, подаренная сексом и магическим резонансом, испарилась.

Тело болело. Не так адски, как в первые дни, но ощутимо. Тазобедренный сустав ныл, напоминая о скачках. Кожа на руках казалась сухой, пергаментной.

Я подошла к зеркалу.

Из стекла на меня смотрела женщина... без возраста. В глазах горел огонь, губы были припухшими от поцелуев, но морщинки у глаз и на шее никуда не делись.

Магия — это косметика, а не пластическая хирургия. Пока я в потоке — я сияю. Как только поток слабеет — карета превращается в тыкву.

​— Ничего, — сказала я своему отражению, нанося остатки крема. — Тыква тоже полезна. В ней каротин.

​Я оделась (снова брюки, к черту юбки) и спустилась вниз.

​Газовая атака

​Во дворе царило странное оживление.

Солдаты построились на плацу. Виктор проводил смотр.

Но строй... хихикал.

То тут, то там раздавались характерные, смущенные звуки.Прррр...

А за ними — сдавленные смешки.

​Я подошла к Маркусу, который стоял с красным лицом, стараясь сохранять невозмутимость.

— Доброе утро, капитан. Боевой дух на высоте?

​В этот момент один из солдат в первом ряду громко испортил воздух.

Строй грохнул хохотом.

— Отставить смех! — рявкнул Маркус, но его губы тоже дергались. — Виноват, миледи. Это... это ваш "Солнечный Корень".

​— Топинамбур? — догадалась я.

​— Он самый. Вкусный, зараза, сил дает — хоть гору сверни. Но... — Маркус понизил голос. — Животы у парней играют, как полковые трубы. В казарму зайти страшно — глаза режет.

​Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Инулин, — констатировала я. — Организм не привык к такому количеству клетчатки.

Я повернулась к строю.

— Солдаты!

Смех стих.

— То, что вы... слышите, это звук работающего мотора! Ваше тело перестраивается на усиленное топливо. Привыкнете. Зато, я слышала, никто сегодня на утренней пробежке не задыхался?

​— Никак нет, миледи! — гаркнул тот самый "музыкальный" солдат. — Бежали как лоси! Даже реактивная тяга помогала!

​Двор снова взорвался хохотом. Даже Виктор, стоявший в центре плаца, позволил себе улыбку. Но его взгляд, направленный на меня, был... сложным.

Он смотрел на меня не как любовник. Он смотрел как аналитик, который пытается понять: то, что было ночью — это реальность или морок?

​Химия и Жизнь

​Я подошла к кузнице. Там кипела работа.

Мечи уже достали из чанов с кислым вином. Они лежали грудой серого, матового металла. Ржавчина ушла, но вид был непрезентабельный.

​— Стоп! — крикнула я кузнецу, который собирался протирать клинок маслом. — Ты промыл их?

​Кузнец вытаращил глаза.

— Водой, миледи.

— Воды мало! Кислота осталась в порах металла. Через неделю они заржавеют так, что рассыплются.

Я указала на ведро с золой (которое приготовили для мыла).

— Щелок! Сделай слабый раствор золы. Промой каждый меч в щелочи. Она убьет кислоту. И только потом — сушить, греть и в масло.

​— Химия, — буркнул подошедший Виктор. — Вы и в стали разбираетесь, Матильда?

— Я разбираюсь в реакциях, Виктор. Нейтрализация. Основа равновесия.

​Он посмотрел на меня в упор.

— Равновесия... — повторил он. — Вчера ночью... это тоже было равновесие? Или вы просто... подпитали меня? Как эти мечи?

​Вот оно.

Страх "иллюзии".

Он думает, что я использовала его как батарейку. Или как эротическую игрушку под действием чар.

​— Виктор, — я сделала шаг к нему, игнорируя взгляды кузнецов. — Вчера ночью не было магии. Были мужчина и женщина.

— Орхидея светилась, — напомнил он сухо. — И вы... вы менялись. В моих руках. То старуха, то дева.

​Мне стало больно.

— Я менялась, потому что вы смотрели на меня с любовью, — тихо сказала я. — А сейчас вы смотрите со страхом. И я снова старею. Видите?

​Я провела рукой по своему лицу, где на ярком солнце были видны все морщинки.

— Это я, Виктор. Настоящая. С газообразующим топинамбуром, больной спиной и знаниями, которые спасут этот замок.

Я выпрямилась.

— Если вам нужна вечно юная фея — это не ко мне. Я — кризис-менеджер. И я работаю с тем материалом, который есть.

​Он молчал секунду. Потом его лицо смягчилось.

— Простите. Я... просто отвык от счастья. И ищу подвох.

​— Подвох в том, что нам нужно идти ко Второму Узлу. И там, судя по карте, нам понадобятся не кони, а лодки.

Мы вернулись в штаб (Оружейную).

Я разложила карту.

— Узел №1 (Воздух/Молния) активирован. Он дает энергию и защиту от ударов сверху.

— Узел №2, — я ткнула пальцем в синюю точку. — Озеро Слез. Глубоко в ущелье.

​— Это заброшенные шахты, — сказал Маркус. — Старые штольни, которые затопило лет пятьдесят назад. Там никто не ходит. Говорят, там живет Водяной Дракон. Ну, или гигантская щука.

​— Вода, — кивнула я. — Гидроэлектростанция. Если мы запустим этот узел, у нас будет не просто свет. У нас будетмощность. Мы сможем запустить механизмы. Мельницу. Лесопилку.

​— Но там вода, — Виктор нахмурился. — Если Кристалл на дне... как мы до него доберемся? Я умею плавать, но не дышать под водой.

​Я вспомнила книгу Ровены.

— Там была схема... Дыхательный аппарат? Нет, слишком сложно.

Но там был рецепт.

«Жабры. Зелье трансформации. Опасно. Ингредиенты: жабья икра, водоросли из глубин...»

Бррр.

​— Дора, — осенило меня. — В теплице. Я видела там странный тростник. Полый. Длинный.

— Трубка? — Виктор поднял бровь. — Вы хотите, чтобы я нырял с соломинкой?

​— Нет. Я хочу сделать водолазный колокол. Или...

Я посмотрела на бочку с маслом.

— Маркус, найдите мне самую большую, крепкую бочку. И кузнеца. Мы будем строить батискаф.

Оставив мужчин спорить о конструкции батискафа (Виктор предлагал обить бочку кожей, Маркус — просмолить в три слоя), я отправилась инспектировать свой новый «Производственный отдел».

​Комната старого писаря, которую выделили Доре, находилась в дальнем конце коридора.

Я ожидала увидеть там рабочий беспорядок: мешки, грязь, начало процесса.

Но когда я открыла дверь, меня встретил...завод.

​В комнате пахло так густо, что воздух можно было резать ножом: ментол, камфора, перец и что-то сладковато-хищное.

Вдоль стен, на полках, которые Дора, видимо, сколотила сама из ящиков (или заставила Питера), стояли ряды глиняных горшочков.

Ровные. Одинаковые. С угольными молниями на боках.

Десятки горшочков. Сотни.

​Дора стояла у стола, что-то яростно перетирая в огромной ступке. Её волосы выбились из-под косынки, на щеке было пятно сажи, а в глазах горел тот самый огонь, который бывает у художников или маньяков в момент вдохновения.

​— Дора? — осторожно позвала я.

​Она подпрыгнула, чуть не уронив пестик.

— Миледи! Вы пришли! — она сияла. — Смотрите! Я выполнила план!

​— План? — я подошла к полкам. — Дора, я просила двадцать банок крема и пять настоек. Здесь... здесь на полк хватит!

​— Ну так... — она смущенно вытерла руки о передник. — Жир топился так хорошо! А травы... они такие сочные! Я не могла остановиться. Жалко же, если сок пропадет.

Она начала тыкать пальцем в ряды.

— Вот это — «Огонь» (партия 1, усиленная). Это — «Мятный Бриз» (успокоительное, я добавила туда валериану, так что спать будут как убитые). А вот это...

Она указала на ряд маленьких баночек с зеленой субстанцией.

— Это я сама придумала. Эксперимент. Мазь от грибка и гниения. Я смешала сок того жгучего мха из подземелья с дегтем. Вонь страшная, но я намазала старый сапог — плесень исчезла за секунду!

​Я смотрела на неё с благоговейным ужасом.

Передо мной стоял Стахановец средневековья. Трудоголик, которому дали лабораторию и забыли сказать «стоп».

— Дора, ты спала?

— Немножко. Пока отвар остывал.

​Вдруг куча тряпья в углу стола зашевелилась.

Я отшатнулась, положив руку на кинжал.

— Крыса?

​— Нет! Что вы! — Дора бросилась к столу и нежно погладила...растение.

​Это был не цветок. Это был клубок толстых, мясистых стеблей, покрытых мягким пушком. Из центра клубка торчали два листа, подозрительно напоминающие уши, и один крупный, закрытый бутон.

Клубок задрожал и издал звук:«Уррр-хррр...»

Звук был похож на мурлыканье кота, у которого бронхит.

​— Знакомьтесь, этоЗубастик, — представила Дора, чеша растение между «ушами». Стебли от удовольствия извивались и терлись о её пальцы.

​— Зубастик? — переспросила я, чувствуя, как дергается глаз. — Дора, это... из Оранжереи?

​— Ага. Он за мной увязался. Отцепился от корня и пополз. Ну как я могла его оставить? Он же маленький! И полезный!

— Полезный?

— Он мух ловит! — гордо заявила Дора. — И пауков. Смотрите.

​Она поймала пролетавшую сонную зимнюю муху и поднесла к бутону.

Хап!

Бутон раскрылся на долю секунды — я успела заметить ряды мелких, острых шипов — и захлопнулся.

«Чвяк»,— довольно сказало растение и снова заурчало.

​— Он вместо кошки, — умиленно сказала Дора. — Только в лоток ходить не надо, я его в горшок посадила. Он меня охраняет. Вчера Ганс зашел, хотел банку взять без спроса, так Зубастик на него зашипел и плюнул соком. Ганс убежал.

​Я смотрела на это ботаническое чудо-юдо.

Разумное (или полуразумное) хищное растение, которое работает сторожевой собакой и мухоловкой.

И девочка-травница, которая приручила его, как хомячка.

— Дора, — сказала я очень серьезно. — Ты гений. И ты пугаешь меня до икоты.

Она расцвела.

— Спасибо, миледи!

​— Значит так. Зубастика кормить, но из лаборатории не выпускать. Если он сожрет кого-то из солдат, у нас будут проблемы с отчетностью.

Я обвела рукой полки с продукцией.

— А с этим... перепроизводством надо что-то делать. Ты наварила столько, что нам нужен не Ицхак, а торговый флот.

​— Может, отправим обоз в город? — предложила Дора. — Сами?

— Опасно. Дороги...

И тут меня осенило.

Раймунд.

Он хотел мыло? Он получит мыло. И мазь. И настойку.

Мы завалим его рынок нашей продукцией. Мы сделаем его зависимым от наших поставок еще до того, как он решит на нас напасть.

​— Дора, — я хищно улыбнулась. — Готовь "подарочный набор". Самый лучший. В красивой коробке. Мы отправим посылку нашему дорогому соседу. С наилучшими пожеланиями... и намеком на то, что у нас этого добра — завались.

​Я вышла из лаборатории, слыша, как за спиной Дора воркует со своим зеленым монстром:

— Кто у нас хороший мальчик? Кто сейчас получит кусочек мяса?

​Да, кадры решают всё. Особенно кадры с легкой маникальностью.

Оставив Дору ворковать с Зубастиком, я направилась в «штаб тыла» — на кухню.

Здесь было тихо и тепло. Пахло жареным луком и тем самым вездесущим топинамбуром.

Мерца сидела за столом, обложившись грифельными досками, на которых она (с помощью Эльзы, так как сама писать не умела) вела учет.

​Увидев меня, она тяжело поднялась.

Взгляд у экономки был тоскливый. Такой взгляд бывает у человека, который привык к сдобным булочкам, а его посадили на кето-диету.

​— Миледи, — начала она без предисловий. — У нас беда.

— Крысы? — напряглась я.

— Хуже. Дно.

​Она подвела меня к огромным ларям для муки, стоявшим в углу. Открыла крышку.

Там, на дне, белел жалкий слой мучной пыли.

— Ганс выскреб остатки на сегодняшний хлеб. На завтра еще хватит. А послезавтра... — Мерца развела пухлыми руками. — Всё. Пусто.

​Я заглянула в ларь.

— А зерно? В амбаре?

— Так Алан всё вывез еще месяц назад. Оставил мешков десять, да и те мыши погрызли.

​Мерца подошла ко мне ближе, заискивающе заглядывая в глаза.

— Миледи... Вы вон какие чудеса творите. Топинамбур этот вырастили, помидоры... А может, это... — она сделала неопределенный жест руками в воздухе. — Зернышко посадите? В подвале-то? Пшеничку бы. Или рожь. Чтобы к утру — колосилось?

​Я посмотрела на её объемную фигуру, обтянутую передником. Мерца любила поесть. Это было её слабое место, её страсть и её религия. Для неё жизнь без пирога была не жизнью, а существованием.

​— Мерца, — вздохнула я. — Пшеница — это не помидор. Ей простор нужен. Солнце настоящее, ветер. Гектары полей. В подвале я могу вырастить грядку. Ну, мешок зерна соберем. А нам тонны нужны.

Я постучала пальцем по пустому ларю.

— Магия не всесильна. Я не могу накормить пятьдесят мужиков хлебом из воздуха.

​Лицо Мерцы вытянулось, став похожим на сдувшееся тесто.

— Так что ж, голодать будем? На одних корнях этих... музыкальных? — она скривилась. — У меня от них уже в животе ураган. И Ганс говорит, что без хлеба солдат ноги таскать не будет.

​— Голодать не будем, — твердо сказала я. — У нас есть деньги. Ицхак оставил серебро.

Я приняла решение.

— Собирай список, Мерца. Мука — приоритет номер один. Крупы (ячмень, гречка, если есть). Горох.

Но это приедет только со следующим обозом. Неделя, не меньше.

​— Неделя... — простонала она. — Мы ж высохнем.

​— Не высохнете, — я окинула взглядом её формы. — Запасов у организма хватит. Но режим вводим жесткий.

• ​Хлеб — только по пайке.Никаких перекусов горбушками.

• ​Лепешки.Ганс пусть мешает остатки муки с отрубями и... с сушеным топинамбуром. — С чем?! — ахнула она. — С топинамбуром. Его высушить, смолоть в муку. Он сладкий. Будут сладкие лепешки. Это сэкономит пшеницу.

​Мерца смотрела на меня с ужасом и уважением.

— Вы и в муку его... Ну, хозяйка...

— Жить захочешь — и не так раскорячишься, — пробормотала я цитату из прошлой жизни. — И еще. Мясо.

— Коров резать не дам! — сразу встала в позу я (хотя она и не предлагала).

— Нет. Охота.

Я повернулась к двери.

— Скажи Виктору, пусть выделит двух лучников. В лесу должны быть кабаны или олени. Если мы не можем испечь пирог, мы зажарим дичь.

​Мерца облизнулась. Слово "кабан" примирило её с отсутствием булок.

— Кабан — это хорошо. С брусникой...

— Вот и займись.

​Я вышла с кухни, чувствуя тяжесть новой проблемы.

Продовольственная безопасность висела на волоске. "Око Бури" могло не нападать — им достаточно было подождать, пока мы съедим последний мешок муки.

Блокада.

Они взяли нас в блокаду.

​— Нам нужно озеро, — сказала я сама себе, шагая по коридору. — Узел №2. Если мы запустим мельницу, мы сможем молоть все, что найдем. Желуди. Кору. Топинамбур.

И нам нужна рыба. Озеро Слез глубокое. Там должна быть рыба.

​Я ускорила шаг.

Инженеры ждали меня в кузнице. Пришло время строить подводную лодку.