Осколки мира. Том 5. Шут-2

Глава 23 Ночь, Петроград, революция

Докладчик — полный мужчина в строгом костюме — запнулся на полуслове. Его рот остался приоткрытым, глаза за стеклами очков беспомощно заморгали, перебегая с Антона Львовича на лица сидящих за столом. Он попытался было продолжить: «…что, безусловно, повышает эффективность на… на…» — голос его сорвался, потеряв логическую нить рассказа и затерявшись в гробовой тишине.

И тогда в зале прозвучал голос Антона Львовича. Сухой, с хрипотцой, но невероятно отчетливый, усиленный встроенными в его тело динамиками.

— Мне кажется, вы уже сказали все, что хотели.

Докладчик побледнел и беспомощно опустил планшет на кафедру.

Антон Львович медленно провел взглядом по замершим лицам за столом. Его глаза, глубоко посаженные, но яркие от стимуляторов, на секунду задержались на Никитине. Тот сидел совершенно неподвижно, только пальцы, лежащие на столе, чуть сжались. Ни тени удивления на его высеченном из гранита лице — лишь рассеянное, прохладное выражение светского дружелюбия.

Рядом с ним Константин Ладыженский застыл в полуобороте. Его цепкий взгляд, скользнувший с Антона Львовича на Яна, стал острым и хищным, полным немого вопроса и ярости.

Окинув зал беглым взглядом, я сразу нашел среди участников Лексу. Среди всех этих платьев и костюмов она выглядела чужеродно в своих джинсах и куртке и сидела чуть в стороне от основного стола, в первом ряду кресел для гостей.

Она не застыла, как другие. Она всем телом подалась вперед, впившись взглядом не в легендарного Свиридова или Данилевского, не менее известного в широких кругах.

А в меня.

Ее разноцветные глаза, широко распахнутые, были полны такого шока, что казалось, она перестала дышать. Пальцы крепко вцепились в подлокотники кресла, словно таким образом Лекса пыталась удержать себя в нем.

На мгновение наши взгляды встретились.

Она вздрогнула. Отвела глаза в сторону.

Тем временем Антон Львович, не обращая внимания на этот вихрь эмоций, продолжил, обращаясь ко всему собранию:

— Мы немного опоздали и пропустили свою очередь для выступления, установленную регламентом. И я был бы признателен, если бы корпоративное собрание позволило нашему докладчику выступить сейчас. От имени «Биосада».

Это не была просьба. Это была констатация факта, произнесенная с такой незыблемой уверенностью, что оспаривать ее было равносильно святотатству.

Кафедра моментально освободилась. Антон Львович кивнул Данилевскому, и Ян вышел вперед.

Все взгляды, оторвавшись от живого призрака Свиридова, переместились на него. Шепот, наконец, прорвал тишину — приглушенный, как шорох опавших листьев. «Данилевский… Он здесь?.. Разве он не во втором невозвратном? Почему он здесь?.. С „Биосадом“?.. Что это значит?..»

Ян шел к кафедре неспешно, с той самой аристократической осанкой, которая в его случае казалась не позой, а естественной, врожденной особенностью. Старинные люстры ярко освещали его профиль, жесткую линию губ, наметившиеся морщинки на лбу и шрам над бровью, где когда-то поблескивал инфономик. Светло-серая тройка идеально сидела на нем, подчеркивая худобу. Левая рука в черной перчатке мерно покачивалась в такт шагам, как зловещий метроном. Всем своим обликом, от пружинистого худощавого тела до желтых глаз, Данилевский сейчас напоминал мне гепарда, готового к большой охоте.

Он поднялся по ступенькам к кафедре, положил на нее тонкую папку из темной кожи. Не спеша поправил микрофон. И поднял взгляд на зал.

В его глазах не было ни вызова, ни надменности. Только абсолютная, ледяная пустота, как у человека, которому больше нечего терять и нечего скрывать.

Он обвел этим взглядом собравшихся, на секунду задержавшись на бледном, как полотно, лице Ладыженского, на дружелюбной маске Никитина. На затылок Лексы, которая всем корпусом все еще была развернута ко входу. Тишина в зале стала физически ощутимой, давящей. Даже дыхание затаили.

И тогда Ян Данилевский начал говорить.

— Уважаемые дамы и господа, — его голос, чистый и ровный, как скальпель хирурга, вонзился в напряженную тишину зала. — Полагаю, мое появление сегодня здесь вызвало у вас много вопросов. Я постараюсь по очереди ответить на них. И, наверное, начать стоит с позиции «Биосада» касательно тюремного рифта. Она однозначная: второй невозвратный должен быть в экстренном порядке исследован, пока мы еще можем это сделать. И настолько тщательно, насколько, увы, это возможно теперь. Официально заявляю, что этот разлом в своем роде уникален. Внутри содержатся артефакты, постройки и технические средства, принадлежащие чужой разумной цивилизации.

Гул удивленного недоумения пронесся по залу.

— … Но проблема в том, что я понятия не имею, каким способом и с помощью каких ресурсов это исследование можно было бы провести. Хотя на балансе бюджета все еще значится такая организация, как ЦИР, ни для кого не секрет, что реальность несколько иная. Научный блок почти полностью расформирован, лаборатории закрыты, исследовательско-аналитический отдел претерпел чудовищные сокращения. Тот кадровый состав, который я собирал по крупицам, в данный момент утрачен. Как и руководитель, способный заставить всю эту машину быстро и продуктивно выполнить большую работу в сжатые сроки.

— Господин Данилевский так сильно желает вернуть себе старое кресло, что не стесняется искажать факты? — громко и с насмешливой интонацией спросил Ладыженский.

Ян улыбнулся.

Улыбка получилась такой честной и неожиданной, что я невольно вспомнил Локи.

Он тоже умел в напряженный момент так улыбнуться, что окружающие начинали чувствовать себя идиотами.

— О нет, Никита Андреевич. Это кресло теперь ваше, напополам с госпожой Штальман. Так что пользуйтесь без стеснений. А что касается искажения фактов… Посмотрите на меня. На господина Басаргина. Мы оба были приговорены к пожизненному содержанию во втором невозвратном. Но мы оба — здесь. В то время, как разлом, объявленный нестабильным, на оцепленной территории окружен правительственными службами и охраняется в три раза тщательней, чем обычно. У вас по этому поводу не возникает никаких тревожных мыслей? Например, о том, что все те опасные социальные элементы, о которых здесь рассуждали, могут ведь и не дожидаться вашего решения касательно. И эвакуировать себя самостоятельно, без вашего ведома и участия. Как это сделали мы.

Данилевский сделал многозначительную паузу, словно ожидая вопросов из зала. Но вопросов не последовало. Только напряженная тишина.

— Рифт стремительно меняется, господа. И в данный момент он представляет собой пространственный коридор. Точка входа не совпадает с точкой выхода. Более того, этих точек выхода в данный момент может быть несколько, мы отыскали только одну из них. Сколько всего заключенных в данный момент содержится во втором невозвратном? С учетом всех незадокументированных иностранных граждан, обитателей расформированных тюрем, которых почему-то тоже традиционно не вносили в реестр учета. Представьте себе на минуту, как хорошо экипированные, вооруженные и обладающие мутациями заключенные, которым нечего терять, начинают выходить из всех этих точек. И делать это они будут не по одиночке, а сплоченными бандами. Впрочем, — усмехнулся Ян. — я не стану вас утомлять долгими рассуждениями на эту скучную тему. Вас это все в любом случае никак не коснется. Но есть кое-что посерьезней. И глобальней. Изменения, происходящие сейчас с рифтом, беспрецедентны. Его внутренняя среда стремительно становится несовместимой с любыми известными формами жизни. Как это скажется на нас, трудно предположить. Возможно, в финальной стадии все связанные с ним разломы полыхнут с такой силой, что изменится география их пустошей. Таким образом, необходимо в срочном порядке установить все эти точки выхода, взять их под контроль и в случае признаков нестабильности окружающие их территории будет необходимо также эвакуировать. Особенно остро встанут вопросы с теми рифтами, которые всегда считались безопасными и находятся вблизи городов…

— А я хочу знать, с чего вы вдруг взяли, что ваши слова здесь чего-то стоят и вам кто-то поверит? — прозвенел вдруг вопрос молодого Волкова, прерывая доклад Яна. — Наобещали тут апокалипсис! И вообще, по какому праву осужденный преступник присутствует на корпоративном собрании, и почему он представляет здесь «Биосад»!

Корпораты зашевелились, загудели, закивали головами.

Я не смог сдержать усмешки.

В самом деле, так ведь гораздо проще. Данилевский — лжец, в Багдаде все спокойно. Спите дальше, жители Багдада!

Ян перевел взгляд на Волкова.

— Что ж, если мой доклад касательно состояния среды внутри разлома сообществу не кажется достаточно важным и интересным, я готов перейти к следующему пункту своего выступления. В самом деле. Как вы все знаете, я, Севастьян Станиславович Данилевский, глава Центра Исследований Рифтов, не так давно был обвинен Московским судом в целом букете преступлений. Я говорю «не так давно», поскольку не помню даты. И не перечисляю предъявленные обвинения не потому, что замалчиваю их, а потому что понятия не имею, что там в итоге мне инкриминировали. Главное — все предъявленные мне обвинения были доказаны…

По залу снова пронесся возбужденный гул. Кто-то даже громче остальных и довольно внятно возмутился:

— Безобразие! Почему мы должны слушать какого-то зэка?..

Ян с невозмутимым видом призывно поднял руку, требуя тишины.

— Да, вы вовсе не обязаны слушать какого-то зэка. Но имейте в виду — точно таким же зэком с доказанными обвинениями завтра может оказаться любой из вас.

Корпораты разом притихли. Они все еще не особо верили в то, что слышали. Но внутреннее звериное чутье сработало раньше рассудка.

Ян повернулся к Крестоносцу.

— Господин Свиридов, файл подготовлен для загрузки? Сможем вывести расшифровку на экран?

Николай кивнул.

— Представляю вашему вниманию одну частную беседу моего деда, Данилевского-старшего, — заявил Ян, жестом указывая на большой монитор у него за спиной.

Во включившихся колонках раздалось мерное шипение. Экран засветился.

«Добрый вечер!» — донесся, наконец, из динамиков голос Данилевского старшего.

«А он действительно добрый»? — раздался ответ.

И все присутствующие, как один, напряженно застыли. Потому что этот тембр голоса, эти интонации были слишком узнаваемы, чтобы их не узнать.

Голос принадлежал господину президенту.

«Более чем, Михаил Геннадьевич. Более чем, — удовлетворенно проговорил старческий голос в ответ. — Схема сработала лучше, чем мы могли рассчитывать. Интересующая нас персона искренне считает, что неофициальное разрешение получено, и готова к действиям. Корпоративная масса подогрета, так что нас поддержат. Все готово для процедуры»

«Хорошо.» Дальше следовала неразборчивая реплика. «Важность этого прецедента сложно переоценить. Слишком уж безнаказанными и свободными в последнее время мнят себя некоторые представители.»

«Полностью с вами согласен. Правило корпоративной неприкосновенности противоречит здравому смыслу и самому понятию государственности.»

«Именно поэтому никаких накладок быть не должно! Так что кроме всего прочего на всякий случай подготовьте несколько уголовных обвинений. Убийство, эксперименты над людьми — что угодно. И озаботьтесь наглядными неопровержимыми доказательствами.»

«Я непременно сделаю это. Однако считаю, что судебный процесс и исполнение приговора все же нельзя делать полностью открытыми. Стало быть, наглядность не потребуется»

«В этот раз — пожалуй. Да. Но следующее судебное разбирательство надо сделать полностью прозрачным для мировой аудитории и показательным! Надо напомнить, что государственная власть — это сила, которую нужно уважать.»

Старческий голос рассмеялся.

«Ну, в таких целях проще использовать кого-нибудь из числа тех, у кого в самом деле рыльце в пушку. А таких немало. Если не сказать — большинство. Святые ведь в креслах не сидят, Михаил Геннадьевич…»

Зал будто взорвался.

Аудиоряд утонул в голосах возмущения. Одни требовали верификацию. Другие — немедленно вызвать сюда Данилевского-старшего и провести разбирательство.

От нарастающего шума голосов зазвенели люстры и стекла.

Весь этот шум перекрыл выкрученный на максимум голос Антона Львовича Свиридова.

— Этот разговор верифицирован! И раз уж мы все в данный момент так удачно собрались здесь, я бы предложил обсудить следующее…

Гул и гомон начал стихать.

Свиридов выдержал небольшую паузу, давая возможность гневным мужчинам взять себя в руки, а разгоряченным женщинам — выпить глоток воды.

Ян уступил свое место за кафедрой. Двое крепких охранников «Биосада» ловко запрыгнули на возвышение и спустили саму кафедру вниз, а инвалидное кресло Антона Львовича подняли на ее место.

— Так вот… — неторопливо и уверенно продолжил он. — Я предлагаю поднять вопрос о возможности или невозможности доверия правительству, которое заинтересовано не в поддержании порядка в государстве, усилении буквы закона, защиты граждан и прочее, ради чего это самое правительство и было избрано. А в укреплении личной власти путем манипуляций и клеветы. Вчера очернили имя Яна Данилевского. Завтра могут очернить мое. Или ваше. Ради того, чтобы иметь возможность лично сказать вам эти слова, я и приехал сегодня сюда. В Петербург. Только вдумайтесь, господа. Это символично!..

Присутствующих снова будто прорвало.

Больше никто не сидел на своих местах. Зал совещаний буквально кипел и клокотал от возмущения и решимости.

А я вдруг заметил, что место Лексы опустело.

Когда она успела? И как я мог это пропустить?

Подвинув плечом стоявшего рядом охранника из числа биосадовцев, я поспешил к выходу.

Вынырнув из зала, я наткнулся на кучку мелких блогеров, которым не дали разрешения на присутствие в зале совещаний, и переминающихся с ноги на ногу телохранителей. На меня сразу налетели с вопросами, но я только раздраженно буркнул «без комментариев», протиснулся сквозь толпу и очутился в холле.

Лекса была здесь.

Она стояла у окна, наблюдая за тем, как я продираюсь сквозь хмурых и любопытных.

Решительным шагом я прошел через холл, молча взял ее за руку и потащил к лестнице.

Наши спины явно снимали. Но мне было насрать.

— Где ты остановилась? — хмуро спросил я, не глядя на нее, но все крепче сжимая в руке ее холодную ладонь.

— Третий этаж, номер триста два.

— Понял.

Шагая через ступеньку, я вывел Лексу на третий этаж.

Дрожащей рукой она приложила ключ-карту, и через секунду мы оказались в гостиничном номере, отгороженные от всего мира дверью.

Лекса стояла передо мной, опустив голову и скрестив на груди руки, будто ей стало холодно.

Я тоже молчал.

Сначала я собирался просто сказать ей, чтобы позвала всю свою охрану и до завтрашнего утра оставалась здесь. Не выходила. Не участвовала во всей этой революции. Потому что черт его знает, чем все закончится.

А потом захлопнуть дверь и уйти.

Но меня что-то удерживало.

Наконец, Лекса подняла голову.

— Я очень рада тебя видеть, — тихо сказала она.

Я кивнул.

— Любит, не любит, к сердцу прижмет, на хрен убьет, — с невеселой улыбкой проговорила Лекса, медленно сползая по стене на пол. — Что будем делать, Монгол? Драться? Трахаться?

В ее голосе звенел вызов, но нос предательски покраснел, а губы дрожали.

Но страха в ее глазах не было.

Глядя на меня снизу вверх, она на ощупь нашла пачку сигарет у себя в кармане. Несколько раз щелкнула зажигалкой, но прикурить не получилось — кончик сигареты упрямо выпрыгивал из язычка пламени.

Я присел рядом. Забрал зажигалку. Вытянул сигарету из губ Лексы, прикурил. И передал ей сигарету.

Потом уселся на пол возле нее, вытянул ноги, уперся спиной в стену. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Несколько секунд смотрел в одну точку перед собой, пытаясь понять, что же я сейчас собираюсь сделать — великую глупость или что-то правильное.

— Меня зовут Марат Александрович Назаров, — тихо сказал я, все так же глядя в стену. — И я никакой не аналитик. Я — проходчик. В две тысячи сорок седьмом году я ушел в экспедицию в Гамму Триптиха. А вернулся из рифта чуть меньше года назад. Я старше тебя не на какие-то пять лет. А на все сто пятьдесят. Данилевский знает. Он и помог мне стать Басаргиным, чтобы меня в лабораторную клетку не посадили и палками в рожу не тыкали.

Я повернулся к Лексе, чтобы увидеть ее реакцию.

И в этот момент она проговорила:

— Мой отец на самом деле не умер. Ну, вернее, физически он, конечно, того, — уголок ее рта болезненно дернулся. — Но прежде он успел оцифровать свою личность. Это он хотел, чтобы я заключила союз с Ладыженским. Потому что считал, что его наработки плюс ресурсы «Всевидящего Ока» способны совершить великий прорыв. Но оказалось, что лишнее говно скорости не прибавляет. И я правда не хотела передавать те материалы про Данилевского Ладыженскому. Так получилось.

Договорив, она повернула голову и подняла на меня взгляд.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— А что случилось с волосами? — спросила вдруг она.

— Сгорели, — ответил я.

Лекса содрогнулась.

— Наверное, адски больно? — проговорила она почти шепотом, робко касаясь кончиками пальцев отросшей щетины у меня на голове.

— Неприятно, — усмехнулся я, чувствуя, как от ее прикосновения все внутри становится горячим. — А ты? Сколько рифтов прошла?

— Восемь.

Я присвистнул.

— Немало. Ты молодец.

Она придвинулась ко мне ближе. Положила голову на плечо. И мы снова замолчали.

Закрыв глаза, я слушал, как бьется сердце у меня в груди.

И думал о том, что, наверное, еще никогда мы не были так близки, как сейчас.

Даже если она солгала, а я о многом промолчал.