Осколки мира. Том 5. Шут-2

Глава 21 Как возвращались из командировки американец, поляк и русский

Если бы Локи хотел, он мог бы включить первую космическую и буквально вылететь из этого рифта навстречу прекрасному далеко.

И, честно слово, я не стал бы его догонять. А Данилевский просто не смог бы.

Но этот чудак не хотел бежать.

Ему нужно было что-то совершенно иное.

Он стоял и смотрел на нас с Яном, напряженно дыша. И кровь из его раны на плече тонкой струйкой стекала по голой груди.

Данилевский, не сводя глаз с Локи, на всякий случай отодвинул Флетчера от него в сторону. Пошевелил в воздухе пальцами правой руки — все рабочие, гнутся и слушаются. Потом бросил быстрый взгляд на меня.

Губы Локи тронула злая усмешка…

Один из них ждал, что я возьмусь за оружие.

А другой не сомневался, что я именно так и поступлю.

Я глубоко вздохнул.

Сражаться? Сейчас? Ради великой идеи Данилевского защитить наш прекрасный светлый мир от злобного Локи?

Да ну нахрен. Без меня.

Я поежился на ветру. И проговорил:

— Пойду-ка переоденусь, что ли. Не зря же костюмчик придержал…

И, развернувшись ко всей этой сцене спиной, насвистывая себе под нос, побрел искать своего безголового хранителя шмота.

— Что?.. — вырвалось у Яна. Вопрос прозвучал так искренне и непринужденно, почти по-детски. И за ним скрывалось такое большое и честное разочарование, что ответить мне все же пришлось.

Я обернулся.

— А ты предлагаешь схлестнуться нам друг с другом? Серьезно? — устало проговорил я. — Чтобы мы тут поубивали один другого, и уж точно порешили бы твоего бедного американца, которого ты даже допросить не успел? Потому что он определенно не выживет, если мы тут начнем приборами мериться.

— А ты предлагаешь выпустить маньяка⁈

Локи с детским интересом посмотрел на меня.

— Одним больше, одним меньше… — пожал я плечами. — А главное — где ты найдешь другого такого Джокера? А ведь если он есть в игре — значит, он нужен. Знаешь, кто такой Джокер?

— Безумная и безудержная тьма — вот что он такое согласно системе таро, — с тихой яростью в голосе проговорил Ян.

— А еще — единственная карта, которая может стать любой другой, — сказал я. — Сердцем чувствую — есть в этом какой-то смысл.

Локи хмыкнул.

— Все-таки умный ты, Монгол, — проговорил он. И хотя на губах у него все еще играла придурковатая улыбка, взгляд стал очень внимательным и серьезным. Чтобы не сказать — пронзительным. — Приятно бывает встретить умного человека.

Он развернулся и направился к разлому. Но, остановившись перед самым пятном, вдруг обернулся:

— И передай своему приятелю, на которого я немного обиделся, пусть, как вернется, закажет себе дорогой черный костюм. Ирония судьбы! Он хотел подарить мне клинок под ребра, а я подарю ему две корпорации. Исключительно из братской любви.

— Локи, ты!.. — хотел ему что-то сказать Ян, но тот не стал слушать.

— Траур блондинчику будет очень к лицу, — пробормотал он себе под нос и шагнул в сияние.

— Ну и что это было? — хмуро спросил меня Ян, не обращая внимания на растерянно застывшего Флетчера, который ни бельмеса не понимал из всего этого разговора.

Я тем временем принялся раздевать труп.

— Если я правильно понимаю, это большой жест с его стороны в твою сторону, — сказал я. — Он поделился с тобой сокровенным. Ответил на вопрос, кто его главный враг.

Данилевский глубоко вздохнул.

— Может, ты и умный, Монгол. Но Джокера точно не понимаешь. Он назначил цену моей принципиальности. Теперь я знаю, куда он пойдет. И теоретически могу сделать то, чего физически не мог сделать сейчас — остановить его. Раз и навсегда. А могу не вмешиваться. И если я не вмешаюсь, это будет означать, что я принял его подарок. Что у моих принципов есть своя стоимость. То, что я — такой же, как он… Как будто я сам не могу разобраться со своими проблемами, или нуждаюсь в том, чтобы какой-то полуголый безумец дарил мне то, что и так должно принадлежать мне по праву! Вот что это было, Марат! Для этого он и рассказал мне про деда. А не потому, что решил сделать какой-то жест и поделиться сокровенным! Или, ты думаешь, он просто так под пулю полез? Других способов не было? Стукнуть Флетчера на скорости? Или тебя толкнуть? Нет? Только подставиться под выстрел? Да он просто хотел, чтобы ты чувствовал себя обязанным!

Я усмехнулся, переодеваясь в новый костюм.

— Да? Ну и зачем ему это?

— Да просто чтобы ты оказался на его стороне!

— А я повторю вопрос. Зачем ему это? Он ведь мог просто удрать, и ты бы только пыль из-под его пяток глотал, уж извини за прямоту.

Данилевский, еще не дослушав меня, уже хотел что-то возразить, но тут умолк на полуслове.

И, помолчав, выдавил из себя:

— Пожалуй. Тогда… зачем это все, по-твоему?

Я тихо рассмеялся себе под нос.

— Да просто чтобы мы — я выделил голосом последнее слово. — оказались на его стороне.

— Ты издеваешься? — нахмурился Ян.

— Нисколько. Локи — он же… как ребенок. Только недобрый, и уже давно немаленький. Ему было важно именно не сбежать, а чтобы его отпустили. По доброй воле. Потому что, дорогой мой друг, все дети нуждаются в любви. Хоть в каком-нибудь ее проявлении. Даже если они уже взрослые и недобрые.

Затянув последний ботинок, я выпрямился, довольный ощущением добротной одежды и обуви. Улыбнулся Яну, который с каким-то растерянным недоверием молча смотрел на меня, явно пытаясь переварить мои слова.

— Да ты прямо психолог, — проговорил он наконец.

— К сожалению, не всегда и не так чтобы очень хороший. Ну что, пошли? Посмотрим, что день грядущий нам готовит. Надо только для твоего Флетчера куртку у кого-нибудь позаимствовать, а то если мы сейчас вынырнем где-нибудь в сибирских снегах, он в своей летней амуниции может и не пережить такого…

В разлом мы входили в напряженном молчании, торжественно, прихватив рюкзаки и гостя из прошлого. Флетчер на удивление не сопротивлялся. Но зато и вид у него был такой, будто бы он уже умер и теперь ему все равно.

Переход получился затяжным и неприятным: ослепительная белизна перед глазами, сильное давление со всех сторон, не дающее толком вдохнуть, будто мы неслись с бешеным ускорением, собираясь покинуть солнечную систему.

А потом, наконец, ощущение пола под ногами. Хруст битого стекла, блеск наполовину разбитой защитной колбы. Щелчки взведенных затворов прозвучали, как сухой треск цикад — единым, угрожающим хором. На нас поднялись десятки стволов, подрагивая в нервных руках.

Однозначно, мы очутились на какой-то станции.

И совсем недавно здесь побывал Локи. Прошел он, судя по всему, красиво: длинные белые столы были грубо раздвинуты в стороны, один и вовсе валялся на боку. Пол блестел от осколков мониторов. Виднеющаяся в глубине комнаты железная дверь искривилась и теперь не закрывалась, поскрипывая на искореженных петлях.

А вокруг нас на почтительном расстоянии в три ряда полукругом толпились смуглые и темноволосые мужчины в светлой медицинской одежде, местами разрезанной острыми клинками Локи и перепачканной кровью. Люди взволнованно переговаривались между собой на незнакомом мне языке и в явной растерянности опасливо держали нас на мушке.

— Дом, милый дом, — пробормотал я себе под нос, плавно поднимая руки.

— Главное — не делай резких движений, — предупредил меня Ян. — Мы должны войти в этот самый дом законным способом и официально.

Я с грустью вздохнул и приготовился к тесному общению с местным населением.

Пришлось дать себя разоружить и связать, после чего Ян попытался начать переговоры, но местные парни не хотели разговаривать. Мы с Данилевским снова и снова повторяли слова «Биосад» и «НейроТех», но это никакого магического действия не произвело. И нас заперли в крошечном техническом помещении вместе с ведрами, швабрами и дезинфекторами.

Мы сидели на холодном кафельном полу, спинами к стене, прислушиваясь к шуму голосов за дверью.

Флетчер, всё ещё бледный и дрожащий, молчал, уставившись в пустоту. Казалось, он до сих пор не мог осознать, куда и в какое время его занесло.

— Ну и что делать будем? — спросил я Данилевского. — Как-то твой план не очень сработал. Может, пора на волю?

Ян покачал головой.

— Потерпи. Нам надо подождать. Они определенно слышали названия корпораций. Красные нашивки у парней на плечах, внешний вид, язык — предполагаю, мы в Турции. А в Турции, если мне не изменяет память, есть всего два рифта, один стабильный, а другой — закрытый из-за постоянно изменяющихся параметров и вспышек активности. И оба они — на юге. А на юге Турции, мой нетерпеливый друг, расположены экзофруктариумы Биосада. Следовательно, есть немалый шанс, что это недоразумение разрешится в самом скором времени. Если, конечно, Биосад не передумает и не откажет нам в поддержке, которую обещал. — и, повернувшись к Флетчеру, уже по-английски добавил: — Не беспокойтесь. Это недоразумение, и оно скоро разрешится.

Я вздохнул и, прикрыв глаза, развернул интерфейс.

Первым делом мысленно надиктовал письмо Анне. Объяснил ситуацию, поделился предположениями Яна касательно нашего местонахождения и попросил ее связаться с Крестоносцем.

Но письмо так и не было прочитано.

До тех пор, пока, наконец, за дверью не зазвучала английская речь. Послышались чёткие, быстрые шаги. Ключ щёлкнул в замке, и дверь открылась.

В проёме стоял высокий крупный человек самой что ни на есть славянской внешности, с копной льняных кудрей и бородой. Одет он был в светло-серый костюм, который смотрелся на нем до смешного чужеродно и неестественно, хоть и сидел как влитой.

С таким лицом надо носить льняную сорочку с вышивкой, а не бриллиантовые булавки на галстуке.

За спиной бородача теснились несколько охранников, в темных очках и черной спецодежде. Их оружие оставалось в кобуре, но по напряженным позам было видно: это может измениться в любой момент.

— Добрый… день, — пробасил бородач, разглядывая нас с явным интересом. — Меня зовут Фёдор Степнов, я — второй помощник главного координатора турецкого сегмента Биосада Ростислава Бирюкова. Представьтесь, пожалуйста.

— Ян Данилевский, Марат Басаргин и доктор Флетчер, — отозвался Ян, поднимаясь с пола. — И мы очень рады вас видеть.

Степнов погладил за ухом свой инфономик указательным пальцем, кивнул каким-то своим мыслям и скомандовал охране:

— Чего ждете-то? Развяжите уже людей! Стоят, понимаешь…

Лаборанты вернули нам и личные вещи, и оружие, все еще опасливо и с недоверием поглядывая на нас изподтишка. Еще бы. Я бы тоже косился на трех мужиков, залитых кровью и похожих на уголовников.

— Мне поступило распоряжение от Николая Свиридова разместить вас пока в жилом корпусе для рабочих. Если вы не возражаете, конечно, — громко продолжал тем временем Степнов. — Оно, конечно, можно и в отель, хороший отель, если пожелаете. Но территория фруктариума и жилые комплексы у нас хорошо охраняются, чего мы не можем себе позволить организовать для вас на территории иностранного отеля. Правда, условия у нас довольно-таки скромные.

Ян усмехнулся уголком рта.

— Посмотрите на нас, господин Степнов. Полагаю, в таком виде нам даже по городу ехать лучше с тонированными стеклами, а не людей пугать в хороших отелях.

Дядька просиял широкой простой улыбкой.

— Это уж точно!.. — но тут же спохватился и поправился. — Ну я не в том смысле, а просто так действительно как бы разумней. Пойдемте сразу в машину, все формальности я сам решу позже.

Как описать те эмоции и ощущения, которые охватывали меня каждый раз после возвращения из долгой и трудной экспедиции?

На самом деле, очень просто. Одним словом.

Кайф.

Я сидел в машине, посматривая в окно, и чувствовал, как мое тело буквально растекается по сиденью. Как будто все напряжение, накопленное за эти трудные дни, разом меня отпустило, и теперь руки и ноги казались непомерно тяжелыми, ватными, а внутри образовался приятный вакуум, как после нескольких дней с высокой температурой.

Степнов тем временем расспрашивал Данилевского, нужно ли нам предоставить медицинскую помощь, нужно ли связаться с посольством господина Флетчера и вообще есть ли у нас какие-то особые потребности и пожелания. Я слушал вполуха, как Ян мягко отказывается от всех особых предложений, как шуршат шины по асфальту. За окошком расстилался бесснежный пейзаж — сначала небольшая суглинистая пустошь, потом — заслон и, наконец, город.

По словам Степнова, Николай Свиридов обещал приехать лично по нашему вопросу, но только к вечеру. А до этих пор мы будем предоставлены сами себе.

И звучало это по-настоящему здорово.

Дорога заняла не больше получаса. Наш небольшой кортеж из двух внедорожников миновал контрольно-пропускной пункт с серьезными ребятами в камуфляже и въехал на территорию, напоминающую гибрид военной базы и современного кампуса: высокие белые заборы с колючей проволокой, ряды одинаковых невысоких жилых корпусов из серого бетона, аккуратные дорожки и даже какие-то попытки озеленения в виде небольших клумб и кустарника, высаженного на жилой территории.

Но доминировали в пейзаже теплицы Биосада, похожие на огромные прозрачные ангары с куполообразными крышами. Или, если по-правильному, экзофруктариумы. От них тянуло хорошими деревенскими запахами влажной земли, зелени и чего-то сладковато-пряного.

Нас высадили у одного из жилых блоков. Пока Флетчер круглыми, как у ошалевшей совы, глазами озирался по сторонам, Степнов, вылез из машины, снова извинился за скромность условий и вручил Яну три электронных ключ-карты.

— Корпус два, третий этаж, номера двенадцать, тринадцать и четырнадцать. В столовой кормят с шести до девяти вечера. Если что — мой контакт в инфосети, звоните в любое время. Оставьте заявку дежурному администратору, и вам в течении пары часов привезут новую одежду и обувь по размеру.

Он ещё что-то говорил про безопасность и просьбу не покидать территорию без сопровождения, но я уже почти не слушал. Мыслями я был уже в горячем душе и на чистой кровати.

Номер, как я и думал, на самом деле оказался вполне приличным. Степнов больше кокетничал. В комнате имелось большое окно, платяной шкаф с тапочками и полосатым халатом, односпальная кровать, стол с чайно-кофейным набором, мини-холодильником. И совершенно новенькие, еще с глянцевыми наклейками вирт-очки, которые явно были доставлены сюда специально для удобства нежданных гостей.

А еще здесь была ванная комната и нормальный толчок!

Кто не срал в поле на ветру, тому не понять моей радости.

Раздевшись в ванной, я сначала оценил свое тело. Оно заметно изменилось с тех пор, как я последний раз смотрелся в зеркало. Стало суше, рельефней, будто я занимался усиленной проработкой мускулатуры.

А еще на нем появилась дюжина новых шрамов. Они были неглубокие, но все еще светло-розовые и отчетливо выделялись на коже.

А потом я с ужасом вдруг обнаружил в складках своей черной куртки живую блоху. Этого еще не хватало!

За секунду я стащил с себя все, запихнул в двойной мусорный пакет. И потом добрые полчаса мылся, и мылся, и снова мылся.

Я натер себя мыльной мочалкой так, чтобы кожа аж скрипела под пальцами от чистоты. Несколько раз вымыл голову — благо, там и волос-то особо не было. Так, щетина. Завернувшись в халат, с наслаждением побрился и почистил зубы хорошей, ядреной мятной пастой.

И только после этого смог почувствовать себя по-настоящему чистым.

В холодильнике я нашел пару сандвичей и бутылку коньяка, и направился было к Данилевскому — прямо, как был, в халате и тапочках.

Но, очутившись в коридоре, услышал из-за двери взволнованный голос Флетчера и спокойные, размеренные ответы Данилевского.

Понятно. Психотерапия путешественника во времени идет полным ходом.

Я мысленно пособолезновал Яну, но участвовать в этом не захотел. И так же тихо вернулся обратно в свою комнату.

Махнул сразу полстакана горячительного: с наслаждением вонзил зубы в сандвич.

И нацепил вирт-очки, чтобы посмотреть новости.

Прежде всего мне было интересно, как там обстоят дела с ЦИР, и что говорят про второй невозвратный рифт.

Про ЦИР я сходу ничего интересного не нашел. А вот по поводу тюремного рифта, как оказалось, в сети разгорались нешуточные страсти.

Как оказалось, бурю подняла молодая госпожа Штальман. Она сделала заявление, что замалчивание ситуации с невозвратным рифтом не делает чести ни правительству, ни корпорациям, ни общественным организациям, которые призваны отстаивать права человека. Потому что прямо сейчас в невозвратном рифте находятся тысячи заключенных, о которых все вдруг забыли. В то время как они — живые люди, которых необходимо в срочном порядке эвакуировать из разлома. В дискуссию с ГеймМастером вступил НейроТех, заявив, что гуманизм Александры Штальман по своей сути лишь проявление юношеского максимализма и демонстрирует абсолютную незрелость главы ГеймМастера в принятии решений. Поскольку в нынешних жестких условиях Россия не готова стать домом для такого количества опасных для общества людей, приговоренных к высшей мере наказания. «Всевидящее Око» так же поддержало эту рациональную мысль, призывая людей не впадать в крайности и не путать гуманизм с саморазрушением.

Но это уже не могло остановить цепную реакцию, и общество раскололось на две части: тех, кто заступался за заключенных, и тех, кто поддерживал жесткое мнение Анны. Кто-то даже вспомнил про Яна. Что, мол, был у нас один мужик, который знал и умел решать проблемы с нестабильными рифтами, и того ради денег со свету сжили.

А завтра в Петербурге должен был состояться большой съезд для обсуждения сложившейся ситуации, на который НейроТех явиться отказался, но зато Биосад и «Белая Корона» пообещали непременно прислать своих представителей и высказаться по данному вопросу.

Мой взгляд прилип к фотографии в новостной ленте.

Лекса. В простом черном платье до колена, черном пальто и тяжелых серебристых ботинках. Похудевшая. Уставшая. С потухшими глазами. И даже профессиональный макияж не мог всего этого скрыть. Ее плечи чуть наклонились вперед, как будто на спине лежал невидимый груз, и она его тащила.

А под фотографией значилось: «Александра Штальман уже прибыла в город на Неве, чтобы принять участие в открытии нового экспериментального проекта своей корпорации 'Dream Land».

Шум, значит, подняла. И ведь ни слова мне не сказала.

На мгновение в комнате будто запахло ее духами. Я почти ощутил прикосновение ее гибкого тела, и все во мне разом взъерошилось.

Я больше не хотел отдыхать.

Стащив с себя вирт-очки, я посидел в тишине, собираясь с мыслями.

Однозначно, я хотел ее увидеть.

Да и просто хотел ее.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

— Монгол, ты спишь?

Голос Данилевского звучал устало.

Я открыл дверь.

Ян, тоже в халате, с бутылкой коньяка в руках замер у порога, заметив мой стакан на столе. Хмыкнул.

— Ну вот. Я хотел с тобой поделиться, а оказалось, что у тебя свой запас имеется.

— А ты не стесняйся, добавка лишней не будет, — улыбнулся я.

Он прошел в комнату, уселся на кровать. Неловко орудуя изувеченной левой рукой, взял второй стакан и тоже плеснул себе коньяка.

— За возвращение, — сказал он.

Я, кивнув, сел рядом и присоединился к тосту. А потом спросил:

— Ну что, уговорил своего американца не сходить с ума?

— Уговорил, — вздохнул Ян. — Только не знаю, надолго ли. Психика у него хрупкая, как у девочки. Даже не знаю с какого бока к нему подойти.

— Да пока ни с какого. Дай пару дней человеку на то, чтобы осмотреться, свыкнуться… И, кстати, может, ты зря от врачей отказался? С рукой тебе надо что-то делать.

— А что тут сделаешь? — Данилевский перевел взгляд на свою изуродованную левую кисть. — Только если на протез заменить. Или научиться обходиться тем, что есть. В любом случае лучше жить с одной здоровой рукой, чем не жить вообще, так что это мелочи.

Он помолчал минуту, допил содержимое своего стакана.

А потом, глядя в одну точку перед собой, проговорил:

— Знаешь, почему мне было так трудно выносить Локи? И почему мне так хотелось… Чтобы он остался внутри? Потому что он и в самом деле мое отражение. Я сам должен был стать Локи. Понимаешь?

— Нет, — честно ответил я.

— Мой отец пытался вырастить меня таким. Не помню, рассказывал я тебе или нет, но он был к тому времени уже очень болен. Множественные репликации исказили его личность. Из-за него… Или, вернее, из-за меня покончила с собой моя мать. Такие дела… Но я ему не позволил сломать себя. Когда Локи назвал меня отцеубийцей, он не солгал, — Данилевский перевел взгляд на меня. — Я убил его. А теперь мой дед пытается убить меня. Но я ему этого тоже не позволю. Славная у нас семейка, верно? — невесело усмехнулся он, явно ожидая от меня какой-то реакции.

Но что мне было ему сказать?

Что я и сам бы не против придушить мерзкого старика? После всего, что он сделал. Или что я своего названного папашу тоже однажды чуть не отправил на тот свет?

Говорят, чужая душа — потемки.

Так вот, чужая семья — это вообще полный мрак.

— У тебя есть план? — спросил я.

— Есть. Ты смотрел новости? Видел, что творится вокруг обсуждения второго невозвратного рифта?

— Видел, — кивнул я.

— Так вот завтра я должен быть в Петербурге. Я приду туда незаявленным гостем в составе делегации от Биосада. Просто явлюсь туда, публично, на глазах у всех. На съезде будут представители всех крупных игроков и все ключевые СМИ. Ты же понимаешь иронию? Данилевский-старший действовал через закон Москвы, через своё влияние в столичных структурах, чтобы стереть меня. Но закон Москвы заканчивается на её окраинах. А Санкт-Петербург — это не Москва. Это будет красиво, Марат. Мне есть что сказать им всем. Про рифты, про второй невозвратный, про ЦИР. И не только… Я намерен вернуться на большую арену и уничтожить отца своей матери, — нахмурившись, подытожил он. — Не в темном углу, украдкой. Как он сам пытался уничтожить меня. А при свете дня, на глазах у всех.

Я одобряюще кивнул.

— Отличный план. Значит, я еду с тобой в Петербург.