Осколки мира. Том 5. Шут-2

Глава 18 Ученик Мастера

Над Шанхаем шел снег.

Амару Сантьяго, юноша с лицом молодого индейского бога, даже остановился, чтобы посмотреть на это чудо.

Как странно.

Насколько он мог судить, на улице сейчас было около десяти градусов тепла. Несколько холоднее, чем здесь обычно бывает в преддверии календарной зимы. Пустоши порой самым причудливым образом влияют на климат, но, чтобы так?..

Заряд белых хлопьев все не заканчивался и кружил на фоне потемневшей зелени и скелетов строений. Часть из них превращались в капли воды еще до того, как успевали коснуться земли. Некоторые таяли уже на тропинке или от прикосновения к траве.

Зима, которой нет. Снег, который рождается небом, чтобы тут же исчезнуть. Чудо, которое вроде бы есть, но не оставляет никаких доказательств своего существования. Как удивительный сон. Вроде только что было — и вот, его уже нет… Так в этот мир родился мальчик с гордым именем Илан — и тут же исчез без следа. Потом вместо Илана появился Хеппи. И тоже исчез. Чтобы в этот мир смог прийти некто Амару Сантьяго. Оставит ли он какой-нибудь след на этой земле? Или в скором будущем так же исчезнет, как эти маленькие белые привидения? Растает в пространственных потоках?..

Снежный заряд закончился так же внезапно, как и начался.

И в этот момент за спиной юноши раздался растерянный мужской голос:

— Амару, а… Зачем мы здесь?.. Как это могло случиться⁈

Позади паренька стоял маленький и сухой старик со смуглым лицом и совершенно седыми волосами. Одет он был в старомодный синий костюм с белой сорочкой и галстуком, и длинное дымчатое пальто с кротовым воротником. Начищенные до блеска ботинки дополняли образ профессора и контрастировали с расслабленным обликом самого Амару, который был одет в простые синие джинсы и спортивную куртку.

Эмилиано Риос выглядел так, будто собрался в университет на лекции или в научную лабораторию, а не к новым даосам на край земли.

Юноша глубоко вздохнул.

Какой же неугомонный и упрямый этот доктор Риос. Придется еще раз применить подавление.

Если старик будет продолжать в том же духе, эта поездка закончится для него необратимыми ментальными последствиями. Амару не хотел вредить доктору, но другого способа осуществить желаемое у него не было.

Он подошел к своему опекуну, положил руку ему на плечо и, наклонившись, заглянул Риосу в глаза.

Зрачки доктора расширились, а юноша негромко проговорил:

— Мы приехали сюда, потому что ты старый. Ты испытываешь интерес к вечности, поскольку из-за ортодоксального христианского воспитания в детстве никак не можешь решиться на использование квоты от университета на репликацию. Ты пытаешься найти компромисс, ищешь решение в других религиях. Поэтому ты общался с главой религиозного центра «Путь Петра». Поэтому ездил в костел в прошлое воскресенье. А теперь отправился к новым даосам, хотя сначала сопротивлялся этому…

Подавление работает лучше всего, если его привязать к реальным событиям, лишь слегка откорректировав интерпретацию произошедших событий. Риос действительно колебался насчет репликации. Тянул время, хотя в университете его уже давно торопили и просили принять решение. Мягким внушением Амару добился от старика активного интереса к религии, но христианское детство определило направленность этого интереса, и в итоге от этого внушения все стало только хуже. Попытки Амару направить взгляд Риоса на Шанхай, просьбы удовлетворить его юношеское любопытство к нео-даосизму и прочее натыкались на категорический отказ. И теперь это был принципиальный отказ христианина, который пытался оградить воспитанника от еретических практик.

Так что добиваться поездки в Шанхай пришлось через подавление.

Но внезапно вспыхнувшая в профессоре религиозность оказалась настолько сильна, что его протест время от времени пробивался сквозь внушенные факты, как одуванчик сквозь асфальт. И приходилось закатывать его под новый слой асфальта.

Наконец, юноша перестал говорить, и зрачки профессора пришли в норму.

— Нам надо поторопиться, чтобы добраться до монастыря засветло, — пробормотал, наконец, старик.

— Да, — кивнул Амару. — Нужно идти.

Они двинулись по узкой тропинке, петляющей между заброшенными бетонными коробками небоскребов-призраков и буйными зарослями мутировавшего бамбука, чьи стебли отливали сизым цветом под хмурым небом.

Профессор Риос шагал бодро, его ботинки четко отбивали ритм по мшистому камню. Подавление сработало, оставив лишь легкую дымку недоумения в глубине его глаз — будто он пытался вспомнить важную деталь сна. Амару шел следом, внимательно вглядываясь в просеки между зданиями. Он искал знак: пиктограмму в виде переплетенных черной и белой рыб, которая должна была указать направление на монастырь.

Наконец, на развилке он увидел нужную табличку с двумя рыбами. Она была закреплена на покосившемся фонарном столбе.

— Доктор Риос, ты иди к монастырю, я задержусь немного, — сказал Амару, коснувшись плеча старика.

— Мальчик, один, здесь? Нет, я никак не могу тебя оставить! — запротестовал старик.

— Иди спокойно, здесь безопасно, — с мягким внушением проговорил юноша.

— Здесь безопасно, — эхом повторил Риос.

— Да, я отойду ненадолго по нужде. И догоню тебя уже в монастыре.

— Догонишь меня в монастыре. Конечно, — пробормотал себе под нос старик.

— Конечно, — кивнул Амару.

И доктор отправился по одной тропинке, а юноша — по другой.

Он прошел совсем немного, когда увидел фигуру немолодого монаха в шафраново-красных одеждах и клетчатым пледом, наброшенном на плечи в качестве импровизированного плаща. Рядом с ним сидела уродливая механическая собачонка.

Амару остановился.

— Жрец?.. — по-английски окликнул он монаха.

Тот обернулся. И добрую минуту изумленно разглядывал юношу, а потом проговорил:

— Какая же ты Смерть, великие боги? Что ты вообще можешь знать о смерти? Ты и о жизни-то мало что успел узнать…

Амару не смутился.

— Моя жизнь началась с того, что я поглотил в утробе двух моих братьев-близнецов. Я сотни раз почти умирал, но оставался жить. Моя мать пришла ко мне, чтобы принять в дар быструю легкую смерть. И я дал ей лучшее, на что способен. А потом своими руками вырвал жизни у десятков врагов, что пытались удержать меня, как собаку, на привязи. Их умирание длилось так долго и мучительно, что они умоляли меня закончить это быстрее. Так почему ты решил, что я не знаю смерти? Лишь потому, что я молод? Странный вывод для Жреца, который должен видеть намного больше, чем другие.

Монах немного смутился, но лишь на мгновение.

— Допустим. Оставим это. Близится то, чего все мы ждали. Поэтому ты должен быть готов, а времени осталось слишком мало. — И Жрец протянул юноше тонкую ученическую тетрадку. — Возьми. Я подготовил такие для тебя, для Отшельника и для Шута. В ней я расписал все, что знаю о рифтах. Воспользуйся этим, чтобы поднять свой уровень. До начала игры ты должен стать сильным, иначе твоя роль бессмысленна.

Амару взял тетрадь. Усмехнулся.

— А с чего ты взял, что я — слабый? У меня две врожденные мутации, еще три я принял от одного своего единоутробного брата, и еще две — от другого. И это мощные мутации, Жрец. Ведь рифты всегда дают игроку именно то, что ему нужно. А трем эмбрионам внутри женщины нужно было очень много. И чем больше я убиваю, тем сильней становлюсь. А еще… — он пролистнул исписанные страницы тетрадки. — Судя по всему, про рифты я знаю даже больше, чем ты. Потому что у меня был очень информированный и мудрый учитель. Он воспитывал меня, разъяснял многие вещи… Или ты сам знаешь об этом?..

Побледневший монах отрицательно покачал головой.

Амару кивнул.

— Я так и думал. Мой учитель, Жрец, — это Мастер Игры. Он был мне и матерью, и отцом, и наставником. И единственным собеседником много лет. Так вот… Давай присядем?

Юноша сошел с тропы и присел на ствол упавшего дерева. Монах, растерянно осмотревшись по сторонам, будто в поисках помощи, последовал за ним.

Маленькая механическая собачонка, звонко тявкнув, на кривых лапках посеменила за хозяином.

Завернувшись поплотнее в плед, старик присел рядом с парнем.

— Тебя воспитывал Кукольник?.. — изумленно переспросил Жрец.

Амару кивнул.

— Удивительно! — охнул тот.

— Нет, — отозвался юноша. — Удивительно то, что ты, будучи Жрецом, не знаешь этого. Шута воспитывают люди. Отшельника воспитывает одиночество и потери. Смерть воспитывает наставник, пребывающий вне системы и социума. А энергию Жреца воспитывает энергия пустошей. Это не мне нужна помощь, старик. А тебе.

Амару сунул тетрадку обратно в руки монаха.

— Ты прав, до начала игры почти не осталось времени. Но вступать в нее без сильного Жреца равносильно выходу на арену с завязанными глазами. Ты должен покинуть это уютное место, где ты прячешься столько лет, и посетить столько пустошей, сколько успеешь. Ты должен наполниться энергией бурь, и тогда твое предвидение перестанет быть мутным и нечетким. Оно станет стремительным. Острым, как меч. И тогда мало что в этом мире сможет тебя удивить или застать врасплох. Я хочу, чтобы завтра ты уехал отсюда вместе со мной и моим спутником, доктором Риосом. Скажешь, что узнал во мне своего потерянного племянника, и желаешь принять участие в моей судьбе. Я помогу убедить руководство монастыря отпустить тебя без промедлений.

Жрец побледнел.

— Но я… Я… Не могу покинуть Шанхай. Я должен оставаться здесь!..

Густые и черные, будто нарисованные, брови Амару сбежались на переносице.

— Почему?

— А почему я должен⁈ — возмутился было Жрец, но его тут же осадил невыразительный, спокойный голос паренька:

— Например, потому что у тебя почти нет боевых навыков? В то время как у меня почти все такие.

Старик глубоко вздохнул. Покачал головой.

— Я же хотел помочь тебе!..

— Разве я просил? — резонно заметил Амару. — Все, что мне нужно от тебя — чтобы ты в полной мере выполнял свои обязанности Жреца. Тогда ты не будешь делать таких ошибок, как сейчас. Только подумай, старик. Ты позвал меня сюда, рассказал, как найти тебя, при этом ничего на самом деле обо мне не зная. Мастер тоже заинтересован в этом. Потому что до сих пор еще ни одна цивилизация не вышла из игры победителем. Ему скучно. Он хочет увидеть что-то новое для себя. Поэтому тебе придется согласиться.

Жрец опустил голову. С мрачным видом вздохнул. Скинул с себя плед и оттянул горловину своего одеяния, чтобы показать пульсирующую сущность у себя под кожей на плече.

— Я готов поехать с тобой, но ненадолго. Иначе он меня не отпустит… А потом мне придется снова вернуться сюда.

Амару изменился в лице. Наклонился к плечу Жреца, осторожно, почти нежно коснулся узловатого тела симбионта под кожей. Но тот резко сжался и отпрянул, точно почувствовал, кто его тронул. Жрец, стиснув зубы, издал глухой стон.

— Что это? — спросил юноша.

И Жрец начал свой рассказ. О том, как его братство обитало в монастыре Нефритового Будды, и какими чудесами прославлено это место. А также, вскользь, что появление Отшельника в монастыре все изменило, и братству пришлось покинуть прежний дом, потому что нашлись другие ищущие, посильней и многочисленней.

Паренек слушал, не перебивая. На гладком бронзовом лбу промеж бровей пролегла тонкая морщинка.

Наконец, Жрец остановился. Снова вздохнул, пряча замерзшие плечи в плед.

Амару несколько минут молчал, глядя в одну точку. А потом проговорил:

— Ты боишься старости. Боишься смерти. Боишься боли. И даже своих собственных видений ты, судя по всему, тоже боишься. Ты спрятался здесь, чтобы номинально вроде как быть, но на самом деле оставаться в безопасности.

— Все не так… — возразил Жрец, но Амару, сверкнув глазами, перебил его.

— Как же ты будешь сопровождать игру, если привязан к своему стойлу, как лошадь? Какой в тебе смысл⁈

Жрец съежился под его взглядом, и в глазах старика мелькнуло что-то, что заставило Амару замолчать. Это был не страх и не покорность. А глухое, бездонное отчаяние, нажитое за долгие годы.

— Ты думаешь, я не знаю? — прошептал монах, и его голос дрогнул. — Ты думаешь, я не проклинал каждый день эту привязь? Он… Он не просто живет под моей кожей, мальчик. Он стал единым целым с моим телом. Врос в мое сознание. В мои сны. Он питается моими страхами и взамен дает лишь одно — стабильность. Пока я здесь, в этом месте силы, где мы с ним встретились, я не старею. Я не болею. Мои раны заживают за ночь. Он дарует мне жизнь, но в обмен на свободу. Я пытался уйти. Однажды. И то, что было со мной тогда… — Жрец закашлялся, и собачонка жалобно заскулила, тычась мордой в его колени. — Я чуть не сошел с ума от боли. Он умирал. И умирая, тянул меня за собой в какую-то черную бездну. Я вернулся, еле живой. И с тех пор… с тех пор я здесь.

Юноша кивнул.

— Понятно. То есть он влияет не только на твое тело. Но и на твое сознание.

— Я не это хотел сказать!.. — спохватился Жрец.

— Верно. Этого ты говорить не хотел. Но я внимательный, я услышал.

На лбу Жреца выступила испарина.

— Мы ведь справимся с этим? — нерешительно проговорил он. — Ведь самое главное для моей роли — это предупреждать и направлять, так ведь? Но разве для этого мне так уж необходимо находиться непосредственно в гуще событий? Или ты хочешь… Убить меня? И отложить начало игры?

Амару задумчиво покачал головой.

— Таймер уже запущен. Игру отложить не получится, — ответил он. — Но, думаю, даже при таком раскладе лучше вовсе не иметь компаса и рассчитывать на звезды, чем пользоваться неисправным инструментом. Прости, старик.

Слова юноши, произнесенные без злобы, но и без всякого сострадания, повисли в воздухе смертным приговором.

Жрец смотрел на него, и отчаяние в его глазах медленно кристаллизовалось во что-то другое. В горькую, старческую ярость.

«Неисправный инструмент».

— Ты… мальчишка… — прошипел он, и его голос, прежде дрожащий, зазвучал хрипло и жестко. — Ты, выкормыш Кукольника, смеешь называть меня инструментом? Я видел зарождение бурь в сердце пустошей, когда тебя еще и на свете не было! Я читал знамения в пепле городов, которых больше нет! Я видел падение империй и руины храмов, посвященных богам, чьи имена теперь никто не вспомнит! Я видел, как миры разбиваются на осколки!..

Испуганный симбионт под его кожей снова дернулся, и вместо слов изо рта Жреца вырвался стон.

Амару наблюдал за стариком, не двигаясь. Лицо юноши застыло, как глиняная маска.

— Да, ты прав, — Жрец выдохнул, и гнев в нем схлынул, оставив лишь ледяную усталость. — Я сломан. Я привязан. Но ты ошибаешься, думая, что сможешь просто выбросить меня и найти замену. Жреца не «находят». Его «взращивают» десятилетия, а то и века!..

Амару поднялся со своего места.

— Не бойся. Все будет быстро и не больно, — сказал он.

И протянул к Жрецу руку.

Ладонь мягко, почти по-сыновьи, легла на грудь старика, на область чуть левее центра, где под тканью шафранового одеяния испуганно билось живое сердце.

Жрец замер, как загипнотизированный. В глазах Амару не было ни злобы, ни торжества. Только бесстрастное спокойствие.

Веки Жреца распахнулись чуть шире, из полуоткрытого рта вырвался лишь тихий, удивленный выдох, похожий на шелест сухих листьев. Симбионт под его кожей на плече взорвался яростной, багровой вспышкой, задергался, запульсировал, словно пытаясь сопротивляться.

Но сознанием хозяина сейчас владела Смерть.

Тело Жреца не упало. Оно начало рассыпаться, превращаясь в мелкий серебристо-серый пепел. Процесс нарастал, как тихая волна. За несколько секунд на месте немолодого монаха висел лишь призрачный, мерцающий силуэт из миллиардов пылинок и упавшие на землю вместе с пледом шафрановые одежды.

И в то же мгновение интерфейс вспыхнул новым системным сообщением:

ЖРЕЦ (Верховная Жрица) покинул игру

Роль Верховной Жрицы свободна

Механическая собачонка, вдруг подорвавшаяся со своего места, неожиданно взвыла. Звук был дребезжащим, будто взвизгнула старая пластинка. Она бросилась к висящему облаку праха, закружилась на месте, нюхая одежду.

Амару присел рядом, отодвинул собаку и опустил руку в мягкую серую пыль и поднял из нее стальную капсулу.

С грустью посмотрел на нее. Потом — на заскулившую игрушку.

Вот и все. Был человек, и нет человека. Перед лицом вечности жизнь любого — это лишь мгновение, за которое белковые соединения, мнящие себя чем-то важным и ценным, превращаются в прах.