Сделка

43.

Дарида чуть не упала на руки своим сопровождающим, когда увидела сына — бледного, как мел, всего в засохшей крови, укутанного какой-то мерцающей магическим перламутром простыней до самого горла. Дарис лежал на носилках, небрежно брошенных пар-оольцами прямо на песок, и не шевелился. Его похожее на лик ангела лицо было разрушено кем-то: нос под запекшейся бурой коркой, которую местные целители даже не удосужились смыть, был перебит и свернут вправо, рассеченные губы посинели и опухли, и из уголка рта тянулась уже схватившаяся тонкая струйка. Бровь была глубоко рассечена, корни волос у лба затвердели. Отяжелевшие отеком веки были опущены и даже не дрожали. Дарис слабо, почти невидимо дышал: грудь даже не вздымалась, только чуть трепетали ноздри.

Дарида присела рядом с сыном и вскрикнула от ужаса, когда не смогла найти его руки, которую хотела успокаивающе сжать. Она откинула покрывало, которым Дарис был прикрыт, и опустилась прямо на землю, пачкая о глину пышное платье: на уровне левого плеча сияющие бинты ограничивали пустоту, но еще страшнее выглядела грудная клетка. Сквозь прозрачную пелену светилось кровавое месиво. Беззвучно открывая рот как выброшенная на берег рыба, Дарида отерла Дарису холодный, но блестящий испариной лоб.

Тот, кто сделал это, должен был умереть. Жгучая ненависть исказила губы Дариды сардонической улыбкой.

— Это вы называете вылечить? — дрожащим голосом, который она старалась сделать твердым, обратилась желтая леди к лекарям, которые бесстрастно и даже, как ей показалось, с каким-то торжеством взирали на происходящее. — Он почти не дышит. Приведите его в себя. Я должна с ним поговорить.

— Не нужно, — ответил ей выступивший вперед пожилой пар-оолец с большим грубо ограненным сапфиром на тонкой морщинистой шее. — Он не может говорить.

— П-почему?

Она злилась на себя за эту запинку. Собрав все свое самообладание, женщина гордо поднялась и посмотрела на лекаря прямо, без страха, не заискивая.

— Он лишен этой возможности за глумление, — ответил мудрец ровно.

— Леди Дарида? — тихо обратился к ней Арет, прибывший с ней лекарь. — Я могу попробовать привести его в себя.

— Нет, — не давая себе пасть в пучину отчаяния, ответила Дарида. — Здесь нельзя шептать. Мы не для того… — она сбилась. — Вы! Приведите его в себя! — голос звенел. — Может быть, вы пытаетесь отдать мне тело!

— Я понимаю вашу обеспокоенность и сделаю это перед самым вашим отбытием, — спокойно ответил мудрец, так, что мурашки пошли у Дариды по коже. Она напомнила себе, что в Приюте работают лучшие целители, и раз Дарис жив, то будет и цел, пусть и не сразу. — Вы уходите сейчас?

— Где тот, кто… с кем он подрался? — осведомилась Дарида, уже немного придя в себя.

Неожиданно красивый для дикаря мужчина выступил вперед, ничего не говоря. За ним пряталась девушка, скрывающая свое лицо платком цвета молочной карамели. Дарида вгляделась в черные лица, запоминая каждую черточку: скоро этот мужчина умрет в страшных муках, а дочь увидит, к чему приводит ее глупость.

— Я должна просить вас простить моего сына, — хмуро сказала она, глядя в тяжелые черные глаза. Пар-оолец не двигался, и она сделала к нему шаг, протягивая на вытянутых руках литую шкатулку, покрытую позолоченной резьбой. — Тут драгоценные камни, собственность нашего рода. Больше, чем любой выкуп за брак. Здесь не добывают таких и не ограняют их так чисто. Прошу принять их и простить его.

Отец мрачно взял шкатулку — Дариде показалось, что он тут же перевернет ее дном вверх, и рубины, изумруды и алмазы покатятся по пыли — и кивнул, не говоря ни слова.

— Друг, ты прощаешь? — обратился к нему мудрец.

Тот запнулся перед ответом:

— Да.

Голос его резанул Дариду как клинок. Она подняла глаза на уже отвернувшегося пар-оольца и шумно выдохнула. Мужчина неспешно удалялся, придерживая свою спутницу за плечи. Его походка тоже была знакомой, что-то в ней было… Дарида не понимала, что происходит.

Слабый стон, раздавшийся с носилок, оглушил ее. Женщина подбежала к ним, чуть не столкнувшись с уже отступившим темнокожим лекарем, выполнившим обещание, и встретилась взглядом с затуманенными страданием глазами Дариса. Он несколько раз моргнул и посмотрел вслед уходящим пар-оольцам с какой-то смутной мольбой. Дарида присела к нему, чтобы услышать, что он хочет сказать, но Дарис не издавал звуков, только вращал глазами и с ненавистью сжимал зубы. Сначала Дарида подумала, что он хочет покарать мужчину и его дочь, но вот взгляд ее упал на единственную руку сына…

«Мой отец».

Это был именно этот жест. Не случайное движение — Дарис повторил его несколько раз — а целенаправленное послание. Настолько безумное по своему смыслу, немыслимое, неестественное… Подхватив юбки, забыв про все приличия, Дарида бросила вслед пар-оольцу. Кто-то что-то крикнул ей вслед, но ей было все равно. Ей только нужно было схватить его за руку, чтобы иллюзия спала хоть на мгновение… О, она много знала про иллюзии. Может быть Келлфер не перестраховался — и она взглянет в его невероятное лицо еще хоть раз.

Дарида скользила на глине, открытые туфли засыпала грязь. Она видела мужчину за вереницей высоких каменных арок: он нежно, как величайшее сокровище, приобнимал девушку за плечи. Вот он поцеловал ее в лоб — долго, нежно, как никто не целует дочерей — и поправил на ее плечах накидку. В каком-то помутнении Дарида бросилась на них с криком, достойным какого-нибудь животного. Поймать мужчину ей не удалось, но девушку она ухватила за тонкое запястье — и обомлела от ее красоты. Изящная как лань, белокожая, светлоглазая, со спадающими ниже пояса пшеничными волосами, красавица испуганно обернулась, и тут же Келлфер отодрал пальцы Дариды от кожи своей возлюбленной и отбросил саму Дариду назад, прямо на пыль. Всего на миг она узрела и его, таким, каким помнила все эти годы, ни капли не изменившимся: суровые зеленые глаза, мягкие волны каштановых с пеплом волос, острые скулы, волевой подбородок, плотно сжатые изогнутые луком губы…

— Келлфер! — выдохнула она. — Ты… Ты…

— Забирай щенка и убирайся, — знакомый холодный голос, такой любимый, такой ненавистный, самый важный на свете обжег ее морозом. — Скажи спасибо, что он жив. Он заслужил смерти.

— Это же наш сын, — прошептала Дарида. — Ах ты тварь… Ненавижу! Как ты посмел! Это из-за нее?! Твоей шлю…

Келлфер сжал ее горло, снова становясь в глазах Дариды собой. Только вот слезы не давали разглядеть так долго тщательно хранимое в памяти лицо.

— Аккуратнее в выражениях, Дарида.

Женщина схватилась за его руку, эти опьяняюще сильные пальцы, столько раз снившиеся ей, и прошептала:

— Давай обсудим…

— Нечего обсуждать. Ты пришла, чтобы не допустить войны — вот и не допусти. Возвращайся в Империю.

И он кинул ее от себя прочь.

Оглушенная, в этих нелепых, невесть откуда взявшихся слезах, Дарида глядела вслед мужчине, которого любила всю свою жизнь, и боль, еще большая, чем ярость за Дариса, разрывала ее сердце. Когда подоспели ее слуги, она коротко приказала им взять носилки, а сама, поправив прическу, прямая, как копье, последовала за ними, не давая себе обернуться и потонуть в тоске по предназначенной другой женщине любви мужчины, который, как она утешала себя десятилетиями, просто не умел любить.

Внутри разверзалась пропасть.