Сделка

17.

Я больше не была выкинутой на берег рыбой, теперь я была рыбой выпотрошенной. Эмоции будто перегорели, и на смену недавней истерике пришло отупение, лишь изредка разрываемое злостью или надеждой. Я сидела в своем мрачном уголке, сжавшись, обхватив колени руками, и ничего не говорила. Сено подо мной было холодным, будто моего тепла было недостаточно, чтобы прогреть то, что леденила голая земля. Свечи не горели — в большом гроте, где сейчас хозяйничал Дарис, горели огни, но мне они не были нужны. Свеча и огниво лежали под рукой: Дарис настоял, что оставаться в темноте без них опасно. Я иногда бездумно поглаживала металлический завиток, сильно нажимая на гладкую поверхность пальцами, будто хотела продавить в нем отверстие. Огниво оказывалось крепче.

В голове было пусто, а в груди будто зияла дыра.

Не отпустит. Дарис получал удовольствие от моей зависимости. Еще недавно он смотрел на меня, виноватый, похожий на побитого щенка, и его хотелось пожалеть — а несколько часов спустя как будто мстил мне за причиненную боль, поразительный в своей мимолетной жестокости, такой же глубокой, каким до того было чувство вины. И снова смотрит грустно, будто это я выбила у него почву из-под ног.

Любимая, вот как он меня назвал. Я не хотела знать ничего о такой любви!

«Ты полюбишь меня». Ни капли сомнения! Он был абсолютно уверен, что у меня не могло сложиться другой судьбы. Но что самое страшное, я и сама думала об этом. Дарис как-то сказал мне, что мы разделим с ним бесконечно долгую жизнь. Он думал, это звучит романтично, и сказал это негромко, интимно, стараясь доставить мне удовольствие. Эта тяжелая фраза доставила мне радости примерно столько же, сколько его жесткие пальцы на моих бедрах, еще когда я сидела в клетке. Но синяки от тех его касаний прошли — а пятно от этой фразы намертво впечаталось в память. Бесконечная жизнь — рядом с ним. Выполняя его приказы, как ручная обезьянка, вынужденная терпеть его удушающие знаки внимания и вылизывающая свою шерстку, чтобы она блестела лучше и радовала хозяина с кнутом. Такую вечную жизнь он мне сулил. А глаза его маслянисто и торжествующе блестели.

«Келлфер вытащит меня, — успокаивала я себя. — Он догадается. Он поможет».

.

Дарис не подходил ко мне весь вечер. Он то и дело заглядывал в грот, я видела мелькание его одежды, слышала быстрые шаги. Но моего покоя он больше не тревожил. Мне хотелось думать, что он понял, насколько далеко за грань шагнул, но я останавливала себя: его настроение менялось быстро, поэтому даже если бы он стыдился своего поступка, это ничего бы не поменяло. Я принадлежала ему. Дарис не видел ничего постыдного в том, чтобы приказывать мне ради общего нашего блага. Это было так же смешно для меня, уроженки свободных Пурпурных земель, где женщина стояла наравне с мужчиной, как и страшно. Дарис называл наши обычаи варварскими, а я не понимала, как вообще мой соотечественник мог посчитать женщину вещью.

Но я была благодарна Дарису за передышку. Если бы он начал говорить со мной, я могла бы сорваться: мне хотелось вцепиться ему в волосы и бить его, кусать, царапать. Тогда он бы приказал мне не причинять ему вреда, и в следующий раз, когда он полезет мне под юбку, я бы даже оттолкнуть его не смогла, что уж говорить о припрятанном мной ржавом, но еще крепком ноже, который я зашила в складку юбки.

.

Я так ждала возвращения Келлфера! Я все продумала: пусть я не в силах сказать ему о приказе Дариса, намекнуть-то смогу. Попросить его прочитать мои воспоминания — и он все сам увидит.

Стараясь не выдавать себя, я следила за ним: как он подошел к Дарису, положил ему руку на плечо и что-то сказал, как потом читал какую-то книгу на деревянных пластинах, даже не бросая на меня взгляда, как вставал, чтобы разжечь очаг и поставить на него воду. Мне нравилось думать о нем, наблюдать за плавной пластикой его движений, слушать его низкий мелодичный голос, когда он рассказывал своему сыну о происшествиях в городе, пусть и игнорируя меня.

Мне представлялось, как Келлфер снова обнимает меня в темноте, и как я жмусь к его плечу, и как щекой ощущаю шелковое прикосновение волос. Келлфер был недосягаемым, далеким, не моим, я понимала, что могу быть лишь случайным развлечением, но это было не столь важно. Мое уже зародившееся, а теперь крепнущее чувство, от которого в районе солнечного сплетения будто расцветал огромный цветок, было дороже всего, что у меня осталось на этом свете. Оно было моим, только моим, как тот заросший высокой травой выход из тоннелей, и даже Дарис не мог ничего с ним сделать. Келлфер же не смотрел на меня, и мне начало казаться, что поцелуй остался какой-то иллюзией надеявшейся на спасение чудачки, мечтой, самой себе рассказанной красивой сказкой. Сердце щемило, когда Келлфер раз за разом проходил мимо меня, не обращаясь, ничего не спрашивая.

И все-таки я верила ему. Сказал, что вытащит — разве стоило сомневаться?

Мерзкий голос внутри меня говорил мне, что отец с сыном часто ведут себя сходно, и если так, то верить словам Келлфера глупо. Что, как и Дарис, он может желать лишь удовлетворить свою страсть — и бросить меня в руки своего сына как использованный, ни на что не годный материал, как вещь, которой считал меня Дарис.

Переубеждая себя, я искала и подмечала различия между ними. Дарис и правда был похож на отца внешне, хотя волосы его были светлее и вились более крутыми локонами, а в лице было больше того, что я про себя называла изнеженностью: губы пухлые, красные, более узкий подбородок, тонкие ноздри. И глаза!.. Как у разных людей могут быть такие одинаковые — глубокие, зеленые как бутылочное стекло, яркие, выразительные — глаза? Но Келлфер был непоколебимым, сильным, как скала, последовательным, и внешне холодным. Дарис же весь состоял из углов и противоречий, и явно очень зависел своим настроением от происходящего вокруг, и в дурное расположение духа его могла ввергнуть даже мелочь. Келлфер не пытался меня уязвить, а Дарис с удовольствием заявлял свою власть раз за разом. Такие разные! Они не могли быть из одного теста, не могли рассуждать одинаково, не могли оба просто лгать!

.

— Почему Илиана сидит там? — спросил Келлфер походя, но мне показалось, что я слышу беспокойство в его голосе.

Дарис пожал плечами:

— Ей плохо после тех цветов. Говорят, некоторым людям нельзя их нюхать. Пришлось их выбросить. Правда же? — он обратился ко мне с теми интонациями, с какими обращаются мамы к разбаловавшимся детям.

Я неопределенно пожала плечами, не протестуя.

Келлфер вцепился в меня взглядом, и мне стало стыдно за этот обман. Сейчас, в эти короткие мгновения, пока сын не видел его лица, оно поменялось: теперь его смягчала искренняя забота. Келлфер чуть приподнял брови, спрашивая, но я не могла подать ему никакого знака — Дарис видел мое освещенное свечой лицо очень хорошо — поэтому я только кивнула и отвернулась, боясь, что Дарис все поймет.

— Я посмотрю на всякий случай, — услышала я голос Келлфера.

Неспешные шаги по направлению ко мне — и сердце замерло в предвкушении. Он деловито положил руку мне на лоб, а сам, заслонив меня собой от Дариса, одними губами спросил:

— Все в порядке?

Весь мир переставал существовать, когда он на меня так смотрел. Я выдохнула, может, чуть громче, чем надо, но и позволила себе улыбнуться и даже ответить Келлферу прямым и жадным взглядом, глаза в глаза, чуть надавив лбом на его ладонь, будто стремясь вверх.

— Теперь, когда вы здесь, да, — беззвучно ответила я. — Я так вас ждала.

Мне хотелось добавить что-то о том, что поговорить с Дарисом один на один было дурацкой идеей, но язык не повернулся. Страх уколол меня, когда я поняла, что даже намекнуть на возникшие сложности не могу. Но близость Келлфера прогоняла испуг. Не знаю, как ему удалось вложить в этот формальный жест столько нежности, что у меня в груди потеплело, но вот он чуть крепче прижал пальцы к моей брови — и я еле подавила желание потереться об него, как кошка.

Келлфер улыбался. Самыми уголками губ, даже больше глазами, но в его улыбке я видела такую нежность, что мигом отшвырнула прочь все свои сомнения: он был со мной.

— Она здорова, — обратился он к подходящему Дарису.

Любимое лицо снова стало непроницаемым, как темная озерная гладь. Келлфер отнял руку и встал, больше не смотря на меня, будто ему было плевать, что со мной происходит. Дариса он обманул, но не меня: след его ладони продолжал ласкать меня, даже когда он отошел на несколько шагов, и я прикрыла глаза от удовольствия.

И вдруг я поняла невероятно важную для меня вещь, и это открытие вдребезги разбило мой глубокий страх: нежные и желанные прикосновения Келлфера были тысячекратно приятнее эйфорически окрашенных и будящих похоть прикосновений Дариса!

Значит, клятва могла не все, значит, она не могла создать ничего, что сравнилось бы с любовью. Я спрятала лицо за волосами, чтобы мужчины не увидели ни моей широкой улыбки, ни слез облегчения.