Сделка

23.

«Любимая, он больше тебя не тронет».

Я сидела на широком топчане и с удовольствием болтала ногами. Босые ступни скользили по дощатому полу из железного дерева, остававшемуся прохладным даже в эту невыносимую жару. Я поджимала и расслабляла пальцы ног. Каждое движение, каждый вздох, дуновения ветра вокруг меня, запахи фруктов и сандала, даже жар пробивавшегося сквозь резное окно солнечного света — все было наполнено удовольствием. Я чувствовала себя свободной, и весь мир, казалось, улыбался мне. В пении птиц за окном, в треске уставших от духоты цикад, в шуме разговоров, в мелодичном перезвоне легких металлических колокольчиков, подвешенных у оконной розетки — во всем звучала жизнь, которой мне так недоставало последнее время.

Закованная в храме, не имевшая права сказать и слова, потом — помещенная черным кольцом в пучины темного отчаяния, после закопавшаяся в холодные и безлюдные земляные коридоры, я и забыла, каково это, когда вокруг все дышит, спешит, смеется.

Я с удивлением заключила, что стала сильнее: раньше чтобы услышать мысли людей, мне нужно было находиться с ними совсем рядом и смотреть им в глаза, но сейчас… Когда я отпускала свой дар, далекие образы не понятных мне переживаний текли в мой разум прохладным ручейком. Я не приглядывалась и не прислушивалась — это было не нужно, я все равно мало понимала — и просто наслаждалась жизнью и своей возросшей силой. Неужели один урок сделал это со мной? Что же будет, когда я начну обучаться в Приюте?

Я довольно зажмурилась: или дело в моем наставнике, идеальном наставнике, всего за один вечер так изменившем меня.

Мои руки еще горели поцелуями Келлфера: исступленными, нежными, виноватыми. Он просил у меня прощения за то, что не понял ужаса моего положения раньше, и спрашивал, почему я ему не рассказала о происходившем. Все, что я могла бы ответить моему любимому, касалось наших с Дарисом взаимоотношений, так что клятва затыкала мне рот. Келлферу не за что было извиняться, и я не верила, что все это происходит со мной. Он объяснял, что если бы знал, что приказал мне Дарис, то не позволил бы мне даже пытаться вернуть клятву, не подвергал бы меня этому издевательству и ненужному риску. Я тогда возразила, что риск был оправдан, но Келлфер покачал головой, как бы говоря, что это того не стоило.

«Илиана, теперь только ты и я. Не бойся».

Даже облачившись в новый, такой чуждый его привычному, облик, Келлфер оставался собой. Сквозь гладкую эбонитовую кожу и темные как горький шоколад крупные глаза проглядывали милые мне черты. Он был Отино, рожденный вечером воин, а я — его дочь Ния, но также он был Келлфером, могущественным шепчущим, а я — Свет, как же сладко было так думать! — знатоком разума Илианой, его возлюбленной. Отино улыбался темными губами, обнажая крупные жемчужные зубы, но счастливый прищур безусловно принадлежал Келлферу. Я сказала ему, что узнала бы его под любой иллюзией, а он ответил, что я прекрасна любой, потому что свечусь изнутри, а темная кожа смотрится на мне как вуаль.

Я светилась потому, что он зажег меня. Потому, что позволил мне гореть, оградил от ледяного тушащего ветра, и пылал вместе со мной.

Мой Келлфер.

.

Я встала и, стараясь ступать неслышно, подошла к занавешенному лиловым льном окну. Окна здесь были непривычными, очень красивыми, они состояли из двух частей. Верхней — круглой резной розетки в виде цветка, пустые проемы между лепестками которого были затянуты полупрозрачной тканью, такой тонкой, что солнечный свет, проходя сквозь, почти не встречал преграды, и нижней — широкого проема, сверху заканчивавшегося обращенной острыми концами вверх лунницей. Ткань на розетке, похоже, не давала насекомым залетать внутрь комнаты, а широкая штора нижней части была пропитана пахучим соком каких-то неизвестных мне трав — скорее всего, с той же целью: ни одна из мух, ищущих тени, и не пыталась оказаться внутри. Я погладила мягкий занавес своей золотистой ладонью, звеня массивными медными браслетами на запястье. Руки мои были очень изящными, с блестящими овальными ногтями, узкой кистью и тонкими длинными пальцами. Я вся была гибкой, как ива, и словно пышущей янтарем. Когда я увидела себя в зеркале, меня поразило, какими привлекательными могут быть пар-оольские женщины. Даже уколола тогда ревность: где Келлфер увидел красавицу, внешность которой предложил мне одолжить? — Мой любимый сказал мне, что изменил не так уж много, и прибавил, что так я выглядела бы, если бы родилась в Пар-ооле.

Я выглянула наружу: прямо посреди двора, под небольшим соломенным навесом, стояли четыре кадки с виноградом, и в каждой мял ногами сочные грозди полуголый пар-оолец. Все они были молодыми мужчинами, все носили синие тканевые ленты в переплетенных змеями длинных волосах, а значит, как объяснил мне Келлфер, принадлежали к одной семье. Хотя их дело явно было непростым в этот полуденный час, к изготовлению вина снующие вокруг рабы не допускались. Светлокожие и краснокожие, одетые куда проще своих хозяев, девушки и юноши подносили господам напитки и фрукты, вытирали им ноги, подавали обувь, помогали выйти из кадок и становились бледными тенями рядом, ожидая указаний. Неспешно прощупывая их, я с удивлением отмечала, что все во дворе были довольны своей судьбой, и даже разморенные жарой рабы не чувствовали себя обиженными. Лишь раз я ощутила страх — когда один из хозяев хлопнул по пояснице наклонившуюся рабыню, но когда девушка подняла взор, мужчина, сделавший это скорее машинально, уже направился в дом, а рабыня улыбнулась с облегчением: она думала, что другой раб пристает к ней, девушке и в голову не пришло, что хозяин мог бы проявить к ней подобный интерес.

Мне нравилось наблюдать за жителями винодельческого двора. После чудовищного храма я была уверена, что увижу озлобленных и жестоких людей, но эти не были такими. Я думала, что не смогу смириться с тем, что рабы вообще существуют, даже размышляла, смогу ли уговорить Келлфера забрать с собой стольких из них, скольких мы сможем. Но, просматривая роящиеся в их мыслях образы, я поняла, что рабы были довольны своей судьбой. Похоже, никто не запрещал им любить, никто не ограничивал их стремление к красоте и даже свободы им предоставлялось достаточно, чтобы они по очереди подолгу отдыхали и заводили между собой семьи. На них не было следов физических наказаний, а в обращенным к хозяевам лицах не было страха — одна признательность. Пар-оольцы же смотрели на них равнодушно-доброжелательно, и даже когда кто-то из рабов оступался или был неловок, не вспыхивали недовольством, хоть и могли беззлобно рассмеяться. Удивительно.

Казалось, не так уж рабы в Пар-ооле отличаются от безымянных в Империи Рад, но чем больше я вертела эту мысль, тем больше ругала себя за нее. Рабство — это же рабство? Наверно, им нельзя менять хозяев. Наверно, все решения принимаются за них. «А что, в Империи иначе? — иронично спрашивал внутренний голос. — Почему ты вообще считаешь, что все пар-оольцы — варвары, как те, что заперли тебя?» Я слышала, что в Черных и Коричневых землях безымянным запрещено поднимать глаза на представителей знатных родов — здесь же рабы и хозяева запросто обменивались улыбками.

Я продолжала смотреть во все глаза, уже совсем не скрываясь. Мой мысленный взор блуждал, я искала что-то, что опровергнет почти преступный ход рассуждений, но не находила.

И тут один из сыновей старшего хозяина поднял голову и вдруг взглянул прямо на меня. Он был очень красив, хоть его красота категорически отличалась от той, которая мне была мила: кожа ровная, лоснящаяся здоровьем, крупный выразительный рот, большие широко расставленные глаза, а заплетенные в одну сложную широкую косу волосы доходили почти до икр. Он был высок и широкоплеч, и привлекал к себе внимание каждой женщины, заходившей во двор — разве что, кроме рабынь. Я стояла у окна на втором этаже, совсем рядом, нас разделяло не больше двадцати шагов, так что когда наши взгляды неожиданно встретились, его взор выхватил в лиловом облаке штор мою фигуру, он успел заметить и распущенные волосы, и даже тяжелое литое украшение на груди. Блеснули в улыбке белые зубы, я ощутила всплеск заинтересованности и яркой симпатии — и тут же спряталась за занавеску. Келлфер предупредил меня, что я должна сказаться больной на время его короткого отсутствия, и любое внимание к моей персоне было бы лишним. Сквозь щелочку мне было видно, как мужчина обратился к своему брату, и тот сделал жест рукой — таким обычно дети показывают, что не будут болтать. Это не потушило, но охладило интерес, и мужчина снова занялся делом, с силой переступая ногами в кадке. Некоторое время я унимала дыхание. А потом, поняв, что испугалась такой мелочи — не смерти, не ломающего волю артефакта, не ужасной порабощающей клятвы — облегченно рассмеялась.

Внезапно за дверью что-то зашуршало, и кто-то заколотил в деревянный косяк, будто стараясь привлечь внимание, но не поднять особого шума. Это было странно: все должны были знать, что я глухонемая, разве кому-нибудь пришло бы в голову стучаться?

Я насторожилась и вышла на середину комнаты, решая, что делать.

Келлфера не было уже несколько часов. Он предупредил, что не вернется до завтрашнего дня, поэтому оставил мне скрывающий меня от любого поиска артефакт, сейчас болтавшийся у меня на поясе — чтобы активировать его, нужно было прикоснуться к затейливой форме голой кожей сразу в трех местах — и я положила на эту неровную звезду руку, не зная, стоит ли прятаться.

Дарис, лишенный сознания Келлфером сразу, как мы оказались наверху, спеленутый ограничивающим силком, спал в соседней комнате. Келлфер объяснил мне, что Дарис не проснется, а даже если проснется — не сможет подняться и издать ни звука, пока на него накинуты три плетения, которые может снять только обладающий даром шепчущий и только снаружи. Кроме этого, на двери Келлфер тоже оставил заговор, не дававший открыть ее изнутри. Дариса не могло разбудить даже извержение вулкана, он выглядел как измученный лихорадкой спящий пар-оолец, но если бы кто-то зашел к нему в комнату, то мог бы заметить едва видные полосы силков под одеялом.

Келлфер предложил мне тоже сказаться больной, и предупредил хозяев, чтобы не заходили в наши покои вплоть до праздника, если не хотят заразиться стылым потом — очень легко распространяющимся, неприятным, хоть и не опасным заболеванием. Так что было странно, что кто-то вообще постучал в мою дверь, и никому открывать не стоило.

Просьба открыть тем временем становилась все очевиднее, раздался женский голос, бормотавший что-то по пар-оольски. Под дверью появилась какая-то длинная травинка, которой девушка размахивала, метя пол, привлекая внимание. Мне сложно было уловить, о чем думает незнакомка за дверью, так как я не видела ее, но, прислушавшись, я ощутила сильный и так чуждый этому расслабленному месту страх.

— Свет, пожалуйста, пожалуйста, открой, пусть она откроет, пожалуйста… — тихо проплакала незнакомка, и я ошарашенно шагнула к двери. Никто из виденных мною здесь рабов не имел в своем сознании образа Света, никто не говорил по-имперски.

Я приоткрыла занавес на резном окошке. Тут же из прорези на меня уставились два светло-серых глаза. Женщина, на вид не больше двадцати, одетая как рабыня, молитвенно сложила руки перед окошком, не сводя с меня своего полного мольбы взора. Губы ее шевелились, и она продолжала просить Свет умилостивить мое сердце. Где-то на лестнице раздались гулкие, неспешные шаги, и девушка широко открыла рот. Лицо ее стало похоже на трагическую маску.

Я понимала, что могу пожалеть. Но Дарис спал очень крепко, а девушка была в таком отчаянии, что у меня начали слезиться глаза. И я отодвинула засов, пропуская ее внутрь.

.

.

В этот раз стук в дверь был уверенным и мерным, будто кто-то вколачивал колышек в бревно. Я знала, что пришли искать мою спрятавшуюся под грудой подушек гостью, и понимала, что просто так пришедшие не уйдут. Они что-то говорили на этом неизвестном мне языке, что-то кричали. Я понимала, что на стук реагировать не могу — они думали, что я глухая — и с напряжением ждала, когда они решатся высаживать дверь. Я подошла к двери ближе, вслушиваясь, мой взгляд растерянно метнулся по комнате — и встретился с серыми глазами спасенной мной рабыни.

Проклятие. Проклятие!

— Эмер обиор тиреандра! — торжествующе, но негромко воскликнула девушка. — Ту ари марион! Мерегса.

Как глупо было все, что я делала: конечно, она все поняла. Как может быть глухой та, что прислушивается к шуму за дверью, кто вздрагивает от стука? Она вылезла из-под подушек, будто больше не боялась быть пойманной, и подошла ко мне ближе. Лицо ее было любопытным.

— Вара ни о? — спросила она, подозрительно сощурившись.

Скрываться дальше никакого смысла не имело. Какая пар-оолка не понимает пар-оольского языка?

— Я не понимаю тебя, — тихо уведомила я ее. — Не на этом языке.

Девушка так широко раскрыла глаза, что они, казалось, должны вылезти из орбит. Четыре косы, заплетенные на пар-оольский манер, смешно подрагивали на кончиках.

— Ты не только не глухая, ты же говоришь как в Империи Рад, — выдохнула она. — Но как?

— Я объясню позже, — шепнула я. — Они не должны знать. Как думаешь, ворвутся?

— Не, вряд ли, — вдруг расплылась девушка в улыбке. — Стылый пот же. Никто не хочет болеть. А твой отец, говорят, ужасно много заплатил. Они любят деньги, побоятся тебя тревожить. Я Янка дочка Кацпера. А ты?

Янка и Кацпер. Темно-русые волосы, серые глаза, коренастая фигура. Я решила, что она была выходцем из Коричневых земель.

— Ния, — представилась я новым именем, протягивая руку.

Янка с силой схватила меня за запястье:

— Как я рада! Ты же меня не сдашь?

— А насколько серьезно ты влипла? — подмигнула я.

Вдруг шорохи за дверью умолкли. Шаги начали отдаляться. Мы стояли, не шевелясь, и смотрели друг на друга, пока не перестали их слышать, а потом Янка бросилась мне в ноги:

— Пожалуйста, спрячь меня до ночи! Я все сделаю! Я буду вечно тебе благодарна! И я… — тут она подняла на меня цепкие глаза. — Я никому не расскажу, что ты прикидываешься глухой, а на самом деле говоришь только на вражеском языке и не понимаешь родного. Что ты, наверно, шпионка, и твой отец и брат тоже. Имей ввиду, если что, я закричу, меня точно услышат во дворе.

Я заглянула в нее. Янка не задумывалась всерьез о том, чтобы раскрыть мою тайну, но была готова сказать что угодно, лишь бы я ей помогла избежать чего-то, что ее страшило так же, как других страшит смерть. Такая юная, почти еще ребенок — и такая напуганная! Странные образы унижения и боли, которые я не смогла распознать, гнали ее на любые угрозы. Она ждала моего ответа, сжавшись на полу, как загнанный зверек, опасная в своем отчаянии. Мне пришло в голову, что я в клетке могла выглядеть так, и меня замутило.

— Я тебя не выдам, обещаю, — поспешила я успокоить Янку.

Ее глаза расширились, будто она боялась поверить. Но она распрямилась и села на пятки, глядя на меня снизу вверх.

— Правда?

Я протянула к Янке руку в нежном, привычном жесте, и сосредоточилась на ее страхе как на пульсирующем очаге выбрасываемого на поверхность огня. Как давно я не делала этого! Я успокаивала ее — и что-то важное становилось на место внутри меня самой. Постепенно ритм вспышек сгладился, а сама Янка обессиленно завалилась на бок.

— Что со мной? — тихо спросила она. — Это ты сделала?

— Это стылый пот, — соврала я. — Я болею, помнишь? Он делает людей слабыми.

— А, точно. Я поэтому сюда сунулась, чтобы никто за мной не полез. Но мне хорошо, — призналась Янка, поерзав на полу. Недоверие приглушилось вслед за страхом, и теперь она смотрела дружелюбно. — Так бывает, когда им болеешь?

— Бывает, — успокоила я ее. — Голодная? Хочешь фруктов? У меня тут целая чаша.

— Хочу! — неожиданно расплылась девушка в улыбке. Нет, ей не было двадцати. Шестнадцать, не больше. И откуда взялись силы, чтобы подхватиться и в несколько шагов оказаться у стола? — Так ты шпионка? — уточнила она деловито, с аппетитом вгрызаясь в сочную мякоть мангостана. — Я не против, если что.

— Нет, — покачала я головой. Смотреть, как девчушка оживает, было очень приятно. — Я в детстве попала в шторм с отцом, и меня выбросило на другой берег. Я выросла в Империи, училась там говорить и писать. Теперь отец нашел меня и забрал домой… Но понимаешь, я совсем не говорю на нашем языке, только на вашем. Мы с отцом посчитали, что пока я не обучусь, мне лучше притвориться глухой и немой. Как думаешь, хорошая идея?

— Хорошая, — серьезно кивнула девушка, отправляя в рот еще одну белую дольку. — Шпионов казнят. Тебя точно бы посчитали шпионкой и казнили.

— А ты меня не выдашь? — мягко спросила я, уже зная ответ.

— Не выдам, если и ты не выдашь меня, — ответила Янка. — Я тут до ночи. Потом сестра освободится, я ее заберу, и мы убежим из Караанды.

— Теперь ты обо мне все знаешь, — вздохнула я. — А я о тебе ничего. Что ты сделала?

— Я плохая рабыня, — пожала Янка плечами, будто это было яснее ясного. — Я родом из Коричневых земель, слышала о таких? Меня сюда привезли, когда мне было восемь. Потом я работала на полях и ткала, там все строго, но плевать, хорошая ты рабыня или плохая. А потом я случайно сломала правую руку, и мне стало нельзя так работать. Вот, смотри! — Янка потрясла перед моим носом скрюченными пальцами, уродливого излома которых я сразу не заметила. Сердце сжалось от жалости: это не был перелом, скорее, что-то раздробило девочке и пальцы, и кисть. — Ну и меня должны были… ну, того. Понимаешь. А старшая хозяйка этого двора взялась меня обучить. Она такая, спасает бесполезных рабов от смерти, давая им возможность стать полезными. Учит их быть хорошими рабами.

— И как же рабов учат быть хорошими? — спросила я осторожно, боясь услышать ответ.

Успокоенная мной Янка ответила сразу:

— Ну, как везде. Дают мало еды и много заданий на послушание. Ну, и я голодная была. И сестра моя, Вална, то есть не сестра, но мы решили, что мы сестры, ее одновременно со мной взяли. Она тоже была ужасно голодная, а она маленькая совсем. Только лежала в подвале и плакала, у нее живот вспух. В общем, я нашла путь на кухню. И начала туда ходить иногда. Понемножку брала, никто меня не ловил. Наверно, поэтому обучение не сработало, и теперь я плохая рабыня. Я не готова приносить пользу. И меня все время наказывают.

— Подожди, — остановила я ее, не понимая, как относиться к ее рассказу. — Я видела здешних рабов. Они ведь не несчастны. Никто не бьет их и не морит голодом.

— Так они ж с рождения рабы, — махнула рукой Янка. — Они знают свое место и не перечат. И верят в тысячу богов еще. И все делают, как им говорят. Всем довольны. У них все хорошо, я бы тоже так хотела. Валне удалось стать послушной, а мне нет. Но она все равно со мной убежит.

Она хотела бы быть рабом с рождения! Это звучало по-настоящему жутко. Задавать вопрос, откуда берутся рожденные рабами, смысла не было: и так было ясно, что это дети рабынь.

— Тебя должны казнить за то, что не приносишь пользу? — дрогнувшим голосом спросила я. — А ты можешь ее приносить? Или сделать вид, что приносишь, чтобы отстали.

— Не, какой вид! — рассмеялась Янка, расправляясь с последним персиком. — Ты можешь сделать вид, что вынашиваешь ребенка?

Я подумала, что ослышалась.

— Ребенка? — тупо повторила я, не желая верить. — Тебе так предложили приносить пользу?

— Ну да. Я ж безрукая, — пожала Янка плечами. — И уже стало пятнадцать. Так — или горящая клетка. И потом, мне привели раба, старого и страшного такого, жуть, у него все вислое… — Она расширила глаза. — Ну я и… Я его укусила и убежала. Меня средняя хозяйка хотела задержать, а я ее случайно толкнула, она упала и ударилась… В общем, теперь меня точно хотят казнить. Точно-точно. Но я не дам. И ты мне поможешь, ты обещала.

— Янка, — медленно сказала я, пытаясь уложить в голове услышанное. — А если я тебя выкуплю? У меня есть деньги. Могу забрать с собой. Будешь как будто моей рабыней, но на самом деле свободной.

— И что я буду делать свободная? Тут светлокожие свободными бывают только если умеют делать магические вещи. А так мне даже хлеба на рынке не продадут. Да и нельзя меня купить, — сокрушенно покачала девушка головой. — За вред хозяевам рабов запрещают передаривать, только казнят. Считают опасными. Это был как будто мой последний шанс. Но теперь я убегу, а потом спрячусь на корабле и выпрыгну за борт где-нибудь недалеко от Фортца. Вот.

На глаза навернулись слезы, когда я вспомнила, как и сама рассуждала так. Сейчас я ясно видела: ничего у Янки не выйдет. Ее поймают, и сестру ее поймают, и отправят обеспечивать Пар-оол настоящими, счастливыми, полезными рабами, с детства приученными к своему месту как какие-нибудь сторожевые псы. Если повезет. А не повезет — как она сказала, горящая клетка?

Ее нужно было забирать с собой. Я помнила, как строго Келлфер сказал, что мы не должны проявлять жалости, но он говорил о тех, кто живет здесь всю жизнь и собирается жить дальше, так какая разница, если Янка все равно собирается бежать? Все решат, что девочке удалось исчезнуть.

И еще одна мысль как ножом взрезала мой разум: а остальных и не спасти. Никого не спасти, кроме этой храброй девочки и ее сестры. Я объясню это Келлферу — и он согласится. Пожалуйста, пусть согласится!