Сделка

37.

Солнце жгло мне спину, пропаливая ткань, оставляя на коже громадные волдыри. Я бежала вперед, по алой как кровь глине, скользила, спотыкалась, падала, снова поднималась. Дышать было нечем, песок забивал горло. Я продолжала нестись вперед, но уставала, а воздух становился гуще и тяжелее, препятствуя мне. Он окутывал меня тяжелым одеялом, придавливал сверху. Круглые домики превратились в песчаные барханы Великой пустыни, название которой я никак не могла вспомнить. Теперь не только воздух не пускал меня, мои ноги по щиколотки увязли в песке, и я никак не могла вытянуть их, увязая все глубже. В отчаянии я сучила ногами, уходившими в песчаное море.

Дарис шел за мной, я слышала его гулкие шаги болезненным биением собственного сердца. Ветер нес его аромат вместе со сжирающим меня жаром, я глотала его как песок, он оседал в носу и легких. Не имея сил обернуться, я продолжала барахтаться, уже погрузившись по пояс.

— Куда же ты бежишь, Илиана? — пел Дарис, как всегда растягивая гласные, и я чувствовала неуемный, отвратительный жар между ног. — Ты навсегда останешься здесь. Разве не нравятся тебе мои Желтые земли?

Я оглядывалась по сторонам: все оттенки терракота, наполнявшие пространство, пожелтели. Сам солнечный свет был цвета серы. Я била руками по песку, отказываясь верить, что Дарис меня поймал.

— Посмотри на меня! — подобный грому голос ворвался в мое сознание, и я подчинилась, задирая голову. Будто сотворенный из глины исполин с лицом Дариса, надетым маской, наклонился ко мне, опуская вместе с собой кромешную жаркую темноту. Он протянул мне рассыпающуюся глиной руку-щупальце, я закричала… и проснулась.

.

Рыжее закатное солнце нагрело комнату сквозь тонкий занавес цвета травы, а служившее мне одеялом невесомое шелковое покрывало, которое я почему-то натянула на голову, мешало дышать. Я отбросила его от себя, наслаждаясь схлынувшей паникой. Мир возвращался ко мне — мой счастливый мир, в котором я хотела жить, который теперь полнился для меня свободой, любовью и светом. Никакого Дариса больше не было в нем. Дарис был далеко, он был беспомощен и не опасен. Келлфер пообещал мне, что я больше никогда не увижу ненавистного лица, так похожего на его собственное, не услышу его голоса, не получу ни одного приказа.

Я верила Келлферу. Я была свободна.

Шерстопряднический двор, в скромных комнатах которого мы остановились, был тихим и дружелюбным, хоть не таким богатым, как винодельческий, дававший нам кров раньше, и уж совсем не таким помпезным, как выбранная Дарисом курильня солнечного экстракта. Здесь все было по-простому: люди сами готовили себе еду и сами убирались в комнатах и коридорах, и, несмотря на то, что к празднику двор принимал самых разных гостей, все подчинялись общим правилам. Обстановка была уютной, но бедной: плетеная из гибкого прута мебель выглядела потрепанной, выцветшие занавески — очень тонкими, будто вот-вот должны были пойти протертостями, а укрывавшее постель комковатое одеяло с изнаночной стороны напоминало лоскутную скатерть.

Улыбчивая хозяйка выдала нам всего четыре небольшие свечи и предупредила, чтобы мы расходовали их бережно, а когда Келлфер сказал ей, что свечи не понадобятся, просияла радостной улыбкой: самая старая из прях, одинокая вдова, как и остальные пряхи-вдовы, она была очень бедна — но переживала, что не сможет помочь всем обратившимся. Вообще-то закон гостеприимства, обязывавший пар-оольцев давать приют всем приехавшим на священный праздник путникам, почти никем не соблюдался. Но она предпочитала его чтить и требовала того же от тех, кого звала сестрами. Она внимательно выискивала в лицах случайных постояльцев что-то, известное ей одной. Келлфер пояснил, что пар-оольцы верят в то, что один из ликов бога Пути, вечный странник, может проявиться в любом, кто безвозмездно попросился на ночлег. Мне почему-то было немного стыдно, будто мы обманули старушку, ведь узнай она, что мы шепчущие, посчитала бы себя соучастницей преступления. Но Келлфер успокоил меня: он собирался оставить в комнате не только деньги, которые хозяйка не требовала, но и артефакты, дающие свет десятилетиями. Я видела, что мой любимый хочет порадовать скорее меня, чем чудесную старушку, но спорить не стала.

.

Этот вечер, спустя всего несколько часов после ужасной схватки, казался нереальным.

— Как ты? — глубокий голос моего возлюбленного, полный нежности и искренней заботы, заставил сердце затрепетать в груди.

Я потянулась к голосу руками, блаженно зажмурившись. Келлфер накрыл мои кисти своими и легонько пощекотал раскрытые ладони. Я хихикнула, открывая глаза — чтобы сразу же обнаружить его лицо над своим. Глаза Келлфера светились. Я подалась вперед, за поцелуем, забывая смущение.

— Мне снился кошмар про Дариса, — призналась я пару минут спустя.

— Кошмары уйдут, — твердо сказал Келлфер, несколько раз за этот короткий отдых будивший меня и тем вырывавший из власти ужасающих сновидений. — Когда мы окажемся в Приюте, я познакомлю тебя с нашим целителем. Он может не только убрать шрам с предплечья, но и успокоить твой сон. Если к тому времени кошмары не пропадут сами.

Рука совсем не болела. Пока я спала, Келлфер снял повязку Дариса и наложил тонкий слой непрозрачного воздуха, так, что края раны были вплотную прижаты друг к другу, и сейчас я почти не чувствовала даже натяжения. Шрам меня совсем не беспокоил.

— Мы будем в Приюте уже завтра? — с радостью уточнила я, уже зная ответ.

Келлфер, сидевший у моего изголовья, снова коснулся губами моей переносицы, и кивнул:

— Мы можем уйти уже в полдень. Однако, — он пригладил мои волосы, скользнул кончиками пальцев по бровям и скулам, к моему удовольствию, — я предлагаю задержаться до ночи. Могу представить, как тебе надоел Пар-оол, но завтра в Караанде большой праздник, на который последние четыре десятилетия не пускают пришельцев с континента. Это будет уникальное событие, которое ты будешь вспоминать долгие годы. Я уверен, тебе понравится. Мы можем вернуться в любой момент, ничто держать нас не будет. Но воздушные и водяные фонари, переливающиеся живым огнем, разлитый в воздухе аромат громадных розовых цветов, песни и танцы под аккомпанемент барабанов, драгоценные бусы, фрукты в хрустящей солнечной глазури — мне хотелось бы, чтобы ты запомнила это место и таким тоже.

— Чтобы не связывать его только со страданием? — догадалась я.

— Не только, — рассмеялся Келлфер. — Я хочу показать тебе другую сторону недружелюбного, почти сломавшего тебя мира, чтобы ты не боялась его. Но повторю еще раз: мы можем уйти в любой момент, начиная с полудня. Стоит тебе сказать, что ждать ты больше не намерена — я открою портал.

— Чтобы я не боялась Пар-оола? — задумчиво переспросила я, садясь. Келлфер тут же оказался рядом, согревая меня, разморенную после сна, своим объятием. Я еле сдержала стон удовольствия, закутываясь в его сильные руки, так восхитительно это было: касаться его, слышать биение сердца, тереться о жесткую грудь, как кошка, ухватиться за прядь его мягких волнистых волос и намотать их на палец… — А какая разница? Я сюда не вернусь никогда.

— Ты будешь жить так долго, что это вполне можно назвать бесконечностью, — ответил Келлфер, чуть наклоняя голову к моему плечу, чтобы я могла прислониться своей щекой к его. — Не зарекайся. Ты — шепчущая, со временем ты станешь очень сильной, и весь мир будет открыт для тебя.

— Это мнение наставника? — поддела я его. Келлфер легко, почти неощутимо, прикусил меня за ухо в ответ, и прошептал:

— Нет. Влюбленного мужчины, который хочет показать мир своей возлюбленной, с которой хочет разделить бесконечную жизнь со всеми ее возможностями.

Я никогда не была такой счастливой! Не в силах ответить, я лишь прижалась к нему так крепко, как могла. Губы мои дрожали, на глаза навернулись слезы, но эти слезы горели любовью. Никого и ничего у меня не было, кроме Келлфера, и никого и ничего я не хотела больше.

Дарис размывался и пропадал. Я проснулась уже другой — свободной, счастливой, любимой.

— Я с тобой, — смогла я вымолвить, наконец. — А ты уже был на этом празднике?

— Много лет назад.

— И понравилось?

— Тогда я вряд ли мог его оценить, — пожал плечами Келлфер. — Это торжество жизни и любви. Не думал, что окажусь на нем не один. Тогда он впечатлил меня, но совсем иначе.

— Интригует. Остаемся, — с радостью сдалась я.

Келлфер поцеловал меня в шею сзади. Я снова оперлась на его грудь спиной и закрыла глаза. Солнце щекотало мне нос. Мы стояли так не меньше четверти часа, ничего не говоря, наслаждаясь прикосновениями друг друга: легким невесомым танцем рук, сладкой тягучестью кожи, касавшейся кожи, дыханием в унисон. Келлфер то и дело целовал мои волосы, а я терлась затылком о его нос.

— Пока ты спала, нам принесли ужин.

— Сколько сейчас времени? — пошевелилась я, хватаясь за его плечи, но Келлфер немного отстранился:

— Полчаса до заката. Илиана, это неприятно, но мне сегодня же нужно будет вернуться в лекарский двор, чтобы дать указания. Ты просила меня больше не оставлять тебя, и хотя я предполагаю, что тебе будет противно или даже страшно оказаться с ним в одном здании, все же предлагаю тебе составить мне компанию. Главный лекарь вернется через час, нам нужно его застать. И на обратном пути придется сделать две короткие, но очень важные остановки.

— Я с тобой, — твердо сказала я, ни секунды не медля.

— Рад, что ты выбрала это, — чуть расслабился Келлфер. Теперь, когда он не держался все время собранным, не был настороже, я замечала изменения его настроения, даже несмотря на то, что глушащий мой талант амулет он больше не снимал. — Не представляю, как смог бы покинуть тебя снова, даже если бы ты попросила.

— Ни за что.

Я испугалась, что Келлфер снова начнет извиняться, но вместо того он пояснил:

— Пойми меня правильно, это не дело сентиментальности. Я бы с удовольствием забыл о нем вообще. Еще с большим — убил бы его вчера.

Мы оба избегали называть Дариса по имени.

— Спасибо, что не убил, — коснулась я тонких изогнутых губ кончиками пальцев. — Это правильно.

— Не думаю, — неожиданно холодно отозвался Келлфер, и от этого тона, и от смысла слов меня передернуло. — Но выбор уже сделан. Но теперь мне нужно организовать все так, чтобы это не стало политической проблемой.

— Расскажешь?

Что-то дрогнуло в красивом лице. Келлфер приподнял меня, так же легко, как делал это раньше, и с кровати пересадил себе на колени. Я задохнулась от неожиданной близости, гоня все мрачные мысли и воспоминания прочь.

— Разумеется. Он больше не под иллюзией, как ты знаешь. Просто задержавшийся в местных борделях любитель экзотики, неудачно принявший мою дочь за продажную женщину, после чего я был вынужден отстоять твою честь и чуть не убил мерзавца. Я дам лекарю достаточно денег, чтобы он выполнил мою просьбу: вылечил иностранца, не слушая его безумного бреда. После, я уверен, Дарис найдет способ выбраться отсюда и вернуться к маменьке.

— Мы оставим его тут? — не поверила я. — Он же…

— Илиана, аргумента, что он мой сын, еле хватило на то, чтобы я сохранил ему жизнь после всего, что он с тобой сделал. Его точно не хватит на жалость, — мягко, но безапелляционно осадил меня Келлфер.

Всего, что со мной сделал. О чем Келлферу сказал Дарис, когда… Свет! Он просил прощения, целуя мои руки, говоря, что позволил Дарису причинить мне столько боли! Келлфер тогда уже знал? Поэтому стоял на коленях, пока я гладила его волосы непослушными руками и уверяла, что не считаю его виноватым ни в чем?!

Я выскользнула из вдруг ставших пугающими объятий и поднялась. Ниже ребер, в глубине живота, что-то дрожало. Я не знала, как задать съедавший меня изнутри вопрос, а когда все же решилась — не смогла вымолвить ни звука, проклиная про себя приказ Дариса.

Келлфер молча наблюдал, как я меряю комнату шагами. В очередной раз развернувшись у окна, я столкнулась с ним. Он поймал меня, тяжело дышащую, и прижал мою голову к своему плечу в почти отеческом жесте.

— Илиана, я знаю обо всем. Это меняет мое отношение к себе, но не к тебе. Забудь эту грязь, я буду ждать столько, сколько нужно, чтобы раны закрылись и боль прошла, и все это время буду рядом, если ты захочешь. И сделаю все, чтобы тебе стало легче. О чем бы ты ни беспокоилась сейчас, не стоит.

— Я тебе не противна? — еле слышно спросила я, тут же себя за это возненавидев.

— Ты шутишь? — Келлфер заглянул мне в лицо. Его зеленые глаза были темными, беспокойными. — Как же тебе это в голову пришло? Нет, конечно, нет.

— Правда? — снова не сдержала слез я. Мне очень хотелось как-то оправдаться, но Келлфер накрыл мои губы своими, и я потерялась в этом глубоком, отчаянном поцелуе. Я отвечала ему с таким пылом, на который, я думала, вообще не способна, а слезы текли по моим щекам, повисая на подбородке.

— Я люблю тебя, Илиана, — прошептал он мне в губы. — Я знаю все о его приказах. Каждом. Знаю, что ты не можешь рассказать мне ни слова. Но это не нужно. Я понимаю тебя достаточно. И когда думаю об этом, — он прижался своим лбом к моему, — не знаю, как ты уговорила меня его пощадить.

— Это правильно, — повторила я так твердо, как могла. — Спасибо.

— И ты меня еще благодаришь… — будто самому себе прошептал Келлфер. — Моя добрая, светлая Илиана.

— Звучит как недостаток, — слабо улыбнулась я, утирая слезы.

Напряженная струна внутри лопнула, и мне снова стало легко дышать. Келлфер тоже улыбнулся, не ответив, но по его взгляду я все и так поняла. Некстати вспомнились слова Дариса: доброту Келлфер принимает за дурость или слабость? Я покачала головой, прогоняя это воспоминание, за которым стояли десятки других рассказанных Дарисом историй, в которых его отец оказывался чуть ли не воплощением мирового зла. Было так глупо ориентироваться на слова обозленного мерзавца…

— Илиана, ты в порядке? — тихо поинтересовался Келлфер. — Ты выглядишь расстроенной.

— Все хорошо, — уверенно ответила я, кладя голову любимому на грудь. — Давай поужинаем и отправимся к лекарю, а потом еще куда-то, куда скажешь. Ты был прав, я хочу пройтись, хочу почувствовать себя свободной и здесь. Хочу не шарахаться от каждой тени, а знать, что ты защитишь меня.

Все-таки проницательность Келлфера поражала. Я действительно хотела ощутить себя сильной, а не сбежать, забывая произошедшее как страшный сон. Пусть это и было ужасом раньше — прямо сейчас я была жива, цела и счастлива. И посреди кошмара я нашла Келлфера, а это стоило многих страданий.