Сделка

25.

Стоило мне смириться с мыслью, что я больше не увижу бойкую девчушку, и провалиться в неспокойный сон, в коридоре раздался шум, будто что-то несколько раз упало. Подскочив на кровати, я метнула быстрый взгляд на дверь в соседнюю комнату — она все еще была закрыта, не было причин считать, что Дарис просыпался — а затем подхватилась и всего несколько мгновений спустя, приникла ухом к холодному дереву. Руки уже сжимали засов, а я прислушивалась. Сердце колотилось где-то между ключицами, быстро, как если бы кто-то быстро бил ладонью в кожу бубна.

— Ния! — голос Янки был каким-то испуганным. — Ния, открой, это я, тут никого!

— Вернулась, — не сдержала я радости, распахивая дверь. — Я уж думала…

— Сейчас тут все полыхнет! — прервала меня Янка. Она была вся взлохмачена, платьице чуть намокло у ворота, будто она бежала. — Уходи скорее!

— Что ты такое говоришь? — не поняла я. — Что полыхнет?

Янка махнула рукой, уже разворачиваясь, а, наконец, сориентировавшись, я схватила ее за запястье с самой меня удивившей прытью. За собственным биением сердца я не слышала ее чувств. Разлитое по коридорам масло вспыхивало в ее мыслях. Горячее и непреодолимое пламя захлестнуло и меня, вместе со злостью, детским жестоким восторгом и искрами азарта на кончиках пальцев. Загнанный зверек, вцепившийся в лицо охотника, вот кем она себя ощущала, и это несло ее вперед. А за всей этой бравадой, как всегда, скрывался страх.

— Вална мстит им, ясно? — зло выдохнула девочка, будто Вална хотела отомстить и мне. — Хозяйка грозилась отдать нас собакам! Ей поделом!

И снова мгновения мучений промелькнули в ее памяти, так быстро, что я не успела их разглядеть, а потом Янка представила себе, как плавятся коридоры, как кричат хозяева — и улыбнулась.

— Но остальные…

— Всем поделом! — дрогнул детский голос, и вдруг через пелену злорадства пробился какой-то смутный, ужасный, противоестественный образ насилия, похожий больше на кошмар, чем на реальность. Не давая воспоминанию утянуть меня, я прогнала его:

— Ты… ты можешь ее остановить?!

— Ты что, глупая совсем? — неожиданно оскалилась Янка. — Спасибо за помощь! Я плачу честно, спасаю твою жизнь! Отпусти меня! — вдруг взревела она с какой-то первобытной яростью. Метнулась маленькая ручка в сером хлопке, и ощутила глубокий укол между большим и указательным пальцем. Блеснувший осколок стекла тут же спрятался в ворохе широкого рукава. От неожиданности и боли я выпустила Янку, чем она сразу же воспользовалась, прыжками, по-звериному, уносясь по коридору.

Я было бросилась за ней, но Янка вдруг просто пропала, будто бы ее и не было. Артефакт Келлфера скрыл ее от моих глаз. Я знала, что она все еще рядом, слышала ее желание быстрее покинуть разверзающееся пекло, но больше не видела.

Я сделала два глубоких вдоха и длинных, тягучих выдоха, успокаиваясь. Мотивы Янки, эта неожиданная жестокость, несправедливость, разрывающая шаткое спокойствие страшная шалость — все это было не так уж и важно. Уже слышался далекий, но неотвратимый треск: здание было целиком деревянным, почти все внутри него — горючим, и пожиравший его теперь огонь очень скоро оставил бы на месте роскошного дома лишь пепел. Послышались первые крики. Нужно было бежать.

А я стояла, застыв, только сердце колотилось где-то в горле. Паника нахлынула на меня как высокая волна, я не могла понять, мой это страх или же страх проснувшихся в огненной ловушке хозяев и рабов. Все чувства обострились, я могла слышать людей в другом крыле, и на других этажах тоже. Мелькали сцены борьбы с огнем: старший хозяин и его только что вбежавший в спальню сын сбивали тяжелыми покрывалами пламя, а старшая хозяйка плакала и искала что-то важное в небольшом комодике у окна. Ветер распахнул окно в комнату недавно рассматривавшего меня красивого мужчины, и с этим дуновением загорелся плетеный ковер, ведущий от двери к кровати, а сам мужчина закашлялся от горького дыма. Закрывая рукавом лицо, не дыша, две рабыни пробивались через коридор, стуча в двери кружками, разбуженные ими мужчины и женщины вскакивали и подбегали к окнам, ища возможности скрыться.

Я видела стелящийся по полу дым. Он был похож на туман.

Будто очнувшись, я, наконец, бросилась к лестнице, спасая собственную жизнь…

И вспомнила про Дариса.

Я обернулась, будто мой мучитель мог укоряюще наблюдать за мной из-за приоткрытой двери. Мне очень хотелось оставить его в огне, забыть, предать полному исчезновению — но всего миг, и я справилась с собой. Я ведь не была напуганным и озлобленным животным! Сын моего любимого, мой спаситель спал там, беззащитный, связанный, и я не могла оставить его умирать, каким бы мерзавцем он ни был.

Шаг, еще один — и вот я уже неслась обратно.

От волнения у меня никак не получалось открыть дверь в комнату Дариса: вспотевшие ладони скользили по гладкому металлу, и ручка никак не хотела поворачиваться. Наконец я справилась и ввалилась в комнату.

— Дарис! — закричала я с порога. — Просыпайся! Просыпайся!

Он не пошевелился. Он меня не слышал. Я схватила вазу с цветами и, выбросив хрустнувшие сочные стебли, плеснула воду Дарису на лицо. Подушка и покрывало потемнели, капельки повисли на кончиках его ресниц и подбородке. Я с надеждой смотрела на дрожание этих капель. Мне показалось, что Дарис дернул головой, но это вполне могло быть игрой моего воображения.

«Ни в коем случае не прикасайся к нему, чтобы даже случайно не повредить силовые путы».

Я трясла Дариса за плечи изо всех сил. Он был тяжелым, как камень, неподвижным, он даже почти не содрогался, и все так же не размыкал век. Не совсем понимая, зачем, я попыталась стащить его с кровати, но как бы я ни упиралась пятками, это казалось почти невозможным: он лишь свесился плечами с топчана, на котором спал.

Воздух был горьковатым и мутным, словно я смотрела сквозь потертое стекло. Я закусила губу, резко выдохнула, не давая пролиться уже подступающим слезам, и продолжила попытки.

Я тянула до тех пор, пока поврежденная лодыжка не вспыхнула болью, отозвавшейся в колене и натянувшей какую-то струну в бедре. Чувствуя, как подгибается нога, я беззвучно вскрикнула и повалилась назад, на пол, утягивая за собой одеяло, но не Дариса. Нога продолжала пульсировать, и теперь слезы все-таки брызнули, оставляя мигом высыхающие следы на щеках.

Я выпуталась из ткани и дала себе секундную передышку. Теперь, когда покрывало слетело, обнажив грудь и мускулистые руки, я увидела свитые из белесого воздуха силки, опутавшие Дариса сетью и так плотно врезавшиеся в одежду, что выглядели тонкими бороздками. Изредка по плетению прокатывалась едва заметная искра, как если бы оно было перламутровым и переливалось на солнце.

Келлфер не говорил, как именно обездвижил сына. Это вполне могла быть эта воздушная леска.

Я попыталась поддеть одну из нитей, но у меня не получилось.

— Пожалуйста… — прошептала я.

Дым уже вовсю тянулся из-под двери, не тонкой струйкой, а сплошным пластом. Я вскочила, стараясь не думать о хрусте лодыжки, и затолкала покрывало под дверь, закрыв щель. Окно было открыто, и я успокоила себя, что пока не вспыхнуло покрывало, время есть, и что мы всего на втором этаже, а значит, сможем выпрыгнуть.

Страшно было закрывать глаза. Но у меня должно было получиться! Сила билась во мне как волна. Я была полна ею.

Бросив последний взгляд на пока справлявшееся со своей функцией покрывало, я нырнула в разум Дариса, как учил меня Келлфер несколько дней назад.

Тут же приглушились звуки, истончился гул мысленных голосов, отдалились ужасные образы — чтобы несколько мгновений спустя рухнуть на меня новым потоком. В разуме Дариса в этот раз не было ни потока света, ни пятен. Вместо этого я попала в полную тепла и тихой нечленораздельной речи пустоту. Все вокруг было черным и багровым, плотным, невесомым, окутывающим меня со всех сторон, отвратительным кровавым желе. Дарис тоже был тут, беспомощный, как маленький мальчик. Его сон мешался во мне с криками снаружи, с, казалось, уже подступающим жаром, с горьким запахом сгорающего дерева, с шумом начавшего расходиться пламени. Ему снилось, что он плавает в тягучем масле, в темноте, и я терла веки, пытаясь избавиться от ощущения чего-то скользкого на глазах.

«Проснись!»

Дарис, уже давно потерявшийся в отсутствии людей и света, обернулся на мой голос. Я ощущала его вспыхнувшую надежду звенящей нотой во внезапно наступившей в его сне тишине.

«Где ты?» — спросил он меня.

«Проснись!» — закричала я снова.

«Я сплю?» — Его голос был каким-то высоким, юношеским, удивленным.

«Проснись же!» — в третий раз завопила я, более не сдерживая себя, и во сне, и в реальности вкладывая в крик все силы, что у меня были.

Черный сон треснул, как трескается от жара стекло, бесконечные расщелины сначала разрезали его надвое, потом — на шесть частей, рывками эти дрожащие молнии расширились, и все рухнуло. Меня парализовало болью. Глаза залил свет. На верхней губе я ощутила жидкость и слизнула ее, не особо задумываясь — это была кровь.

— Эй! Приди в себя! — сквозь обморок донесся до меня голос Дариса. Он был скорее злым, чем напуганным, и, фокусируя на нем взгляд, я задохнулась от страха. — Распутай меня!

— Я не знаю, как, — прошептала я, борясь с тошнотой и головокружением.

— Я знаю! — отрезал Дарис. — Каждый силок имеет начало и конец. Нужно всего лишь послать слабый силовой импульс одновременно с двух сторон. Это как… — Он скривился, видя в моих глазах непонимание. — Ты же вроде как талантливее меня. Ну и представь, как согреваешь нити. Справишься?

Все перед глазами плыло. Крик и пробуждение Дариса измотали меня так, что я не могла даже прошептать ответа. Сквозь зубы он повторил:

— Немедленно освободи меня!

Я не отдавала себе отчета в том, как мои руки скользили по поверхности силков, и будто со стороны ощущала, что случайные прикосновения к коже Дариса отзываются во мне знакомыми приглушенными эйфорическими всплесками. Я справилась со всеми путами, будто всегда умела их срывать, и повалилась прямо поверх его напряженного тела, уже не способная шевелиться.

— Ты что? — донесся его далекий голос. — Ладно…

Что-то подхватило меня под спину и колени, и я отключилась.