Сделка

15.

Дарис принес мне цветы — оранжевые, необычные, конусовидные, с длинной пушистой тычинкой, выходящей из отверстия на остром конце свернутого единственного лепестка — от которых по всему гроту распространялся сладкий как мед аромат. Запах сахаром оседал в носу и на языке, и настроение почему-то становилось солнечным, как летний день. Когда я опустила их подрезанные концы в воду, тычинка каждого цветка задрожала и неожиданно разделилась на пять одинаковых стебельков с овальными подушечками на концах, обсыпав все вокруг желтой пыльцой. Я ойкнула и отпрыгнула, а Дарис, наблюдавший за мной с расстояния в несколько шагов, рассмеялся:

— Они называют эти цветы то ли цветами жизни, то ли живыми цветами. По пар-оольски звучит одинаково. Но я так понял, они вытворяют и не такое.

— А что? — тоже смеясь, стряхивала я желтизну с платья. Удивительно, но пятен она не оставляла.

— Ходят по ночам, залезают к прекрасным девушкам во сны и… — Дарис сделал паузу. — Делают эти сны счастливыми. Как в детстве, а не то, что можно было бы подумать.

— Ты подарил мне живые цветы! — с шутливым обвинением воскликнула я.

— Как я посмел, — улыбнулся Дарис, подходя чуть ближе.

Мне показалось, что он хочет меня обнять, но прежде, чем я могла бы смутиться, он остановился.

Сладость медленно исчезала, сменяясь каким-то водянистым привкусом.

— Удивительные, — честно сказала я. — И пьянящие, да? Я читала о таких. Уже проходит.

— Да, я сам надышался, пока нес, — развел руками Дарис. — Отец здорово позабавился, пока я до слез хохотал над сопровождавшей нас стаей диких собак. Собаки, может, потому и не напали: наверно, побоялись, что это я их покусаю, раз такой ненормальный. Это не опасно, не переживай. Я точно не принес бы тебе ничего опасного.

— Мне очень нравятся, спасибо тебе, — спохватилась я. — От них здесь светло. А сны и правда ждать какие-то особенные?

— Продавец меня заверил, что вдохнувшему их аромат снится детство, — пожал плечами Дарис. — Это не все. Я нашел несколько книг на нашем языке. Отцу не понравилось, что я взял их, но думаю, моя легенда, а особенно тяжесть золота, были достаточно убедительны, чтобы торговец никому ничего не рассказал. В этих — истории Пурпурных земель столетней давности, а в этом томе — сказки и предания. Думаю, они попали в Пар-оол во время последней войны как сувенир.

Он протянул мне почти черные от времени фолианты. На жесткой кожаной обложке сохранился след цветочного вензеля, но почти сгладившиеся тисненые буквы прочитать было тяжело. Сам срез страниц был распухшим, будто книга промокала, и кое-где не хватало кусков. И тем не менее, этот маленький кусочек дома был настоящим чудом, знаком, что моя родина еще существует. И, конечно, свидетельством заботы.

— Подумал, почитать их будет полезно нам обоим.

Я удивленно поглядела на три крупных тома у меня в руках.

— Нам обоим?

— Тебе — вспомнить родину и мир, в котором ты жила и снова будешь жить. Не представляю, как сложно тебе было все это время без напоминаний о доме. Ну а что касается меня, я почти не знаю обычаев ваших земель. — Дарис неспешно обошел меня, так, будто о чем-то раздумывал, а затем забрал у меня две книги, оставив самую увесистую в моих руках. — О вас рассказывают много сказок, и даже я не до конца уверен, что из слышанного мной ложь, а что правда. У вас действительно не признают денег?

— Нет, конечно, — улыбнулась я. — Просто зачастую люди договариваются напрямую. Деньги можно тратить на роскошь, но когда нужно просто жить, куда полезнее бывает получать десяток яиц раз в пять дней или сохранить в памяти обещание помощи. Хотя в Тулфане, откуда я родом, деньги в ходу были, конечно.

— Потому что порт, — констатировал Дарис. — А порт — это торговля.

— Да, — подтвердила я.

— А что вы все прирожденные моряки?

— Нет, это тоже не правда, — засмеялась я. — Мы живем у воды и умеем править лодкой. Большинство из нас знает, как натянуть парус на небольшом судне, но у меня никогда к этому не было склонности. Если меня допустить до управления кораблем, я его просто потоплю.

— Правда, что у каждого дома всегда есть живые цветы? Что с подношения живых цветов духам мест начинается ваш день? — продолжал расспрашивать Дарис. Он обходил меня очень медленно, и хотя в его вопросах, казалось, не было никакого подвоха, мне было неуютно под его пристальным взглядом.

Я пыталась отвечать очень легко:

— Мы очень любим цветы. Некоторые семьи религиозны и делают так, как ты говоришь… Но ведь везде есть религиозные люди? Скорее мы верим, что самые красивые и нежные цветы растут в благословенных Светом местах, а в отмеченных Тьмой все вянет и становится жестким. Поэтому посадить у своего дома хризантемы — это всем показать, что под его крышей царит мир и любовь, а его хозяева чувствуют себя благословленными небесами. Когда у нас траур, мы срезаем все цветы… — Я вспомнила о том, как родители признали, что Сичин не вернется, и папа выкорчевал гортензии, посаженные еще его отцом, и замолчала.

— Цветы растут на свалках. И особенно хорошо — на полях битв, политых кровью, где сгнившая плоть питает их корни.

Этот ответ меня ошарашил.

— Что? — переспросила я. — При чем тут это? Я говорила об обычае. Если он тебе не понравился, то не стоило так отзываться о нем.

— Я не к тому, не обижайся, — растянул губы в улыбке Дарис. — Это красивые обычаи. Просто хотел показать, что это от суеверий. Пар-оольцы тоже верят в массу всякой дичи. Взять хотя бы их легенду о том, что мир сгинет под бурой травой. Не обижайся.

— Хорошо, — осторожно сказала я, решив не спорить.

— А правда, что жители Пурпурных земель кланяются друг другу в землю?

— Да, — сухо ответила я. Разговор продолжать не хотелось, рассказывать что-то тоже. — Когда очень благодарны.

Дарис некоторое время смотрел на меня в упор. Я ожидала, что он попросит меня показать, и все внутри дрожало от несогласия, но он не стал, и даже немного отошел:

— Правда ли, что у вас родители топят детей? Что оставляют их в море?

Жестокий вопрос. Я вспомнила Сичина, и горло сжалось в болезненном спазме. Где он сейчас? Жив ли?

— Это не правда, — выдавила я из себя. — У нас есть такое выражение: покинуть в море дитя. Оно означает, что ребенок ушел в море и не вернулся, потому что хотел перестать быть частью семьи. И что родители его не искали. Это наш обычай выхода из семьи. Сын или дочь говорит, что просит оставить его морю, и уходит под парусом в непогоду. С тех пор он мертв для своей семьи.

— Родители так и отпускают?

— Да, — признала я. — Это ведь свобода воли.

— А почему море? И шторм?

Я знала ответ: потому что там человек может на самом деле умереть. Так он показывает, что его намерения столь серьезны, что он не боится смерти. Но сказать об этом Дарису, чтобы он издевался, как над обычаем выращивать цветы, я не смогла.

— Море очищает, — бесстрастно соврала я.

— Дикари, — хмыкнул Дарис. — Ты не подумай, что я считаю вас наравне с пар-оольцами, это не так. Но верования дикие. В Желтых землях никто бы не отпустил ребенка в море.

— Уйти могут только совершеннолетние, — вставила я, и тут же пожалела.

— Это, конечно, все меняет, — его голосом можно было отравить целое озеро.

Дарис молчал, листая книгу, и я тоже не нарушала тишины. Постепенно мне начало казаться, что он меня не замечает, захваченный чтением, и я села и раскрыла оставленный мне фолиант. И тут он заговорил:

— Видишь ли, Пурпурные никогда особенно не контактировали с остальными землями Империи, считая свою культуру более изысканной и развитой, чем наша. Ваши герцоги не являются на советы, за свою жизнь я не видел ни одного из них.

— Владыки, — поправила я его машинально. — Нами правят не герцоги.

— Да, точно, — кивнул Дарис. — И даже ваши владыки отказываются от фамилий. Почему?

— Не совсем так, у нас есть фамилии. — Похоже, Дарис совсем не интересовался Пурпурными землями. Мне сложно было понять, как у герцога может быть такой скудный объем знаний о ближайших соседях. — И мы тоже пользуемся словом «безымянный». Но в Пурпурных землях родовое имя не может достаться по праву рождения. Его нужно заслужить, даже если ты отпрыск знатной семьи. Иногда владыка может кого-то усыновить, или не признать достойным имени даже своего прямого наследника.

— То есть у вас искажено понятие династической власти, — усмехнулся Дарис. — И вместо того, чтобы обучаться руководить, такие как я должны проводить жизнь, доказывая, что вообще имеют на это право. И у вас не признают власти императора, верно?

— Мы же все-таки часть Империи, так что должны признавать. Я плохо разбираюсь в политике, — покачала я головой. — Почему это важно?

Я не понимала, к чему он ведет. Дарис вел себя мило и очень мягко, но почему-то во всем, что он говорил, я чувствовала какой-то подвох, будто что-то в нашем с ним общении его очень уязвляло, но он не хотел этого показать, зато собирался отомстить. «Цветы растут на свалках» все никак не укладывалось у меня в голове. Эти мысли были такими глупыми! Я смотрела на влюбленное лицо — и ругала себя за недоверие. Стоило отнестись к нему иначе. Мягкость и послушание, напомнила я себе. Какая разница, даже если он против наших владык, если считает нашу систему управления несовершенной?

— Если бы Пурпурные земли так не подчеркивали свой независимый статус, не бросали вызов общим правилам Империи Рад, то были бы защищены намного лучше. Эти набеги пар-оольцев — думаешь, остальная Империя страдает от них? Да сунься они куда-нибудь западнее, их с землей бы сравняла армия императора, или красных герцогов Теренеров на юге, или даже самого Кариона на севере. Ни одна другая земля не билась бы один на один, и не проигрывала бы. Ни сожженных деревень, ни угнанных в рабство безымянных.

Это звучало так, будто он снова пытался меня уязвить. Я не понимала. Дарис снова стал обходить меня по кругу, как охотящийся кот, и у меня волосы на затылке зашевелились. Я должна была быть ему благодарна: он позаботился обо мне, принес мне цветов, и книг, и даже притащил эту большую металлическую лохань, в которой я могла бы мыть волосы и даже, наверно, принимать ванну. Он окружал меня уютом.

И обвинял.

Глупости какие!

— Ты так говоришь, будто это я решила не входить в советы, — возмутилась я, наконец.

— Нет, — мягко согласился он, подходя ко мне со спины. Мне показалось, что я сказала то, что ему понравилось. Я почему-то не могла заставить себя обернуться, но хотя бы встала. — Ты — только лишь очередная жертва этих ваших Виан Кали. Ты и тысячи других. Следствие глупой и недальновидной политики тех, кто печется о сохранении культуры и о расплывчатой чести больше, чем о людях.

Дарис подошел ко мне вплотную, и я услышала, как падают на пол книги. Спине стало горячо, когда он приобнял меня за плечи. Я вздрогнула, но не отстранилась, сама не понимая, почему. Даже через слой ткани его прикосновение отозвалось сладостью, и это испугало меня даже больше, чем его неожиданная близость. От него моя реакция, впрочем, не укрылась:

— Боишься меня? Илиана… — Он наклонился к моему уху. По телу будто проходили разряды молний — от его мерно движущихся рук и ниже. — Тебе нечего бояться. Теперь ты больше не часть варварских Пурпурных земель. Теперь я защищу тебя.

— И зачем тогда это? Если не спрашиваешь меня? Я хочу вернуться домой! — Слова сами вырвались, как ни пыталась я сдержаться и не ответить на его размышления о нашей чести.

— Твой дом теперь будет в Желтых землях, — медленно проговорил Дарис, поглаживая мои плечи. Я ощущала его дыхание в волосах: теплое, тяжелое, гипнотическое.

— Дарис, — повернулась я к нему. Он не отодвинулся. Я смотрела в его расширенные от возбуждения зрачки, и меня окатывал липкий ужас — волна за волной, а за этим ужасом свилось тугими кольцами постыдное предвкушение. Дарис не был сейчас одержим, и все же…

— Да, — выдохнул он.

Я вспомнила Келлфера. Вспомнила, как он поднял меня над собой, и как улыбнулся одними глазами. Как я хотела остаться тогда с ним. Сейчас это воспоминание блекло. Такие похожие глаза!..

Навернулись слезы беспомощности. «Я приказываю, чтобы ты получала удовольствие от моих прикосновений, моя Илиана». Я все понимала. Правда, понимала. Но то, как он мягко проводил пальцами от плеч до запястий, и снова поднимался вверх, было сродни наркотику. Все как он приказал — каждое прикосновение будто гладило не кожу, а то, что под ней — я бы никогда не разорвала этот контакт по своей воле.

Он понимает? Понимает?!

Я прочистила горло:

— Ты помнишь, что приказал мне, когда… — я позорно запнулась на фразе, которую хотела произнести почти небрежно, — насиловал меня у реки?

Дарис сжал пальцы так, что мне стало больно. И, Свет мне помоги, и эта боль отозвалась во мне острой сладостью.

— Нет.

Я знала, что он лгал. Как он мог мне в этом лгать!

— Ты помнишь! — вырвалась я из его рук. Тут же стало легче дышать. — Отмени приказ.

— Я не могу отменить приказ, если не помню его, — усмехнулся Дарис. — Я был не в себе, помнишь? Ты меня тогда очаровала.

Я швырнула в него книгу. Он, смеясь, легко увернулся, а потом укоряюще покачал головой:

— Илиана…

— Ты все помнишь! — вскрикнула я еще раз. — Ты приказал мне получать удовольствие от прикосновений. Т-твоих, — уточнила я зачем-то.

Голос плохо меня слушался. Никогда еще мне не приходилось говорить мужчине такое. Дариса же, похоже, ничего не смущало.

— Не помню. Ладно, слушай, я не буду тебя трогать, — поднял он руки в примирительном жесте. — Пока сама не захочешь. Идет?

— Нет! — закричала я. Мои щеки были мокрыми. Свет, как же унизительно это было! — Отмени! Даже если делаешь вид, что не помнишь, и если действительно не помнишь — отмени! Немедленно отмени!

— Илиана, послушай меня, — уже более серьезным голосом сказал Дарис. — Я не могу. Я понимаю, что ты думаешь, но не поэтому. Я не уверен, что могу дать тебе приказ, противоречащий тому, который я уже дал, и что это не причинит тебе действительно серьезного вреда. Я не рискну поставить твой разум в такую опасность.

— Тогда давай спросим твоего отца. Он должен знать, — предложила я, до боли сжимая зубы.

— Я не верю ему, — холодно ответил Дарис.

— Я думаю, что ему нужно все рассказать, — попробовала я еще раз, уже понимая, что Дарис откажет. — Он знает, что делать.

Мужчина чуть наклонился вперед и сощурил глаза:

— Я запрещаю тебе рассказывать или еще как-то давать знать моему отцу о том, что происходило, происходит и будет происходить между нами.

.

Я подумала, что ослышалась. Некоторое время я просто смотрела в ненавистное лицо и открывала рот, как рыба, вытащенная из воды. Ощущения были именно такие, какие окунь может испытать на суше: будто меня топят. Он лишил меня единственной возможности выбраться, единственной защиты! Свет, как же я хотела сейчас, чтобы это лицемерное чудовище сдохло, свернулось как гадина кольцами и испустило дух! Наконец, я выдавила из себя:

— Ты обещал мне не приказывать.

— Это — исключение, — легко пожал плечами Дарис. — И больше я не буду. Ты поймешь чуть позже, Илиана. Ты просто не знаешь, на что способен мой отец. Чем меньше он знает о нас, тем лучше.

Глотку рвал вой, я душила его в себе, но, наконец, он прорвался наружу, и я разрыдалась, уже не сдерживаясь. Как-то я оказалась на земле, и подтянула колени к груди, сжимаясь, становясь незаметной.

Дарис что-то говорил, но я не слушала. Кажется, его тон был виноватым, но самих слов мне разобрать не удавалось, да я и не хотела. Он протянул ко мне руку, а я, только увидев это, схватила с земли один из томов и попыталась ударить прежде, чем его пальцы пропустили по моему телу еще одну волну чудовищной дрожи. Дарис отобрал у меня тяжелый предмет, просто выхватил с силой — я не смогла удержать — и аккуратно положил на пол. Тогда я вскочила, опрокинув вазу, выдернула из нее подаренные им цветы и, не целясь, стала бить букетом по нему — по его рукам, плечам, лицу, груди, а он, продолжая выдерживать удары, весь в пыльце, неотвратимо приближался. Я неосторожно, судорожно втянула воздух, переводя дыхание, и на меня обрушилась волна сладости. Паника схлынула. Смеяться мне не хотелось, но стало легче, будто кто-то распустил узел где-то в груди.

— Зачем все это?! — прошипела я, тряся цветами. Они щелкали, открываясь, но меня это совсем не забавляло.

Дарис попытался как-то удержать меня, но я ему не далась, змеей вывернувшись из его неуверенной хватки. Он что-то шептал, нежно, успокаивающе, виновато.

— Илиана… — расслышала я. — Пожалуйста, остановись. Пожалуйста, любимая, остановись. Я не хотел так ранить тебя, я не хотел… Я не понимаю. Это такая мелочь…

— Это не мелочь, — зло выдохнула я. Ярость пульсировала во мне, но я понимала, насколько она бессмысленна. Все было бессмысленно. — Так теперь будет? Ты увезешь меня в свои проклятые Желтые земли, ты запретишь мне общаться с любыми хоть сколько-нибудь дорогими мне людьми, будешь изводить меня этим насилием, пользуясь тем, что я не могу ни защититься, ни отказать, ни рассказать кому-то… Вот так будет? Зачем ты вообще вытащил меня из той клетки?! Да не трогай же меня!

— Я не буду, — шепотом ответил Дарис, отодвигаясь. — Пожалуйста.

Со злым, беспомощным торжеством я наблюдала, как он отходит от меня и садится у принесенной им лохани, устало облокачиваясь на нее спиной. Я осталась стоять: безобидная иллюзия преимущества, будто если он решит вскочить, я успею убежать. Камень, о который я опиралась, холодил спину. Я не решалась уходить, помня, что говорил Келлфер, и не желая провоцировать Дариса. Он молчал, и я молчала.

Мы провели так долгие, тягучие мгновения, показавшиеся мне часами. Я ждала, что Дарис заговорит, но он только задумчиво водил большим пальцем по губам, что-то обдумывая. Слезы постепенно высохли на моих щеках.

— Я настолько тебе противен? — наконец, спросил он.

— Мне глубоко отвратительно то, что ты так быстро и так легко нарушил данное тобой слово, — не сдерживаясь, ответила я прямо. Мне было плевать, что он ответит, и как разозлится, мне даже хотелось, чтобы он вышел из себя. — Я думала, герцогская честь выглядит иначе. Но ты о чести только рассуждаешь.

Дарис не смотрел на меня. И мой укол он будто не заметил:

— Мне показалось, ты так разозлилась не из-за этого. Впрочем, неважно. Ты права в своем упреке: я поступил бесчестно. Это была жертва с моей стороны, и это было оправданно, чего ты не поймешь, пока не узнаешь моего отца лучше, а я не дам тебе его узнать ради твоего же блага. А с твоей стороны это выглядит именно так, да. Мне жаль.

— Жаль, — повторила я. — Вам жаль. Замечательно. Я очень рада. Могу я хотя бы узнать причину? Что такого я могу рассказать вашему отцу, что вы наплевали на честь, чтобы я молчала? Чего еще мне ждать?

— Прекрати, иначе мы не поладим, — блеснул зубами Дарис. Голос его был холодным. Он улыбнулся — одним ртом, глаза остались неподвижными — и добавил: — Согласись, тебе нужно поладить со мной.

— Нужно, — ответила я, спасаясь мыслью об объятии Келлфера, и образом только мне известного выхода из катакомб.