Сделка

27.

Я не понимала, когда и как Дарис успел подготовиться к тому, что мы будем за пределами катакомб. Этот двор, принадлежавший какому-то богатому пар-оольцу, встретил нас тишиной и кажущейся безопасностью. Вооруженный ятаганом и хлыстом с металлическими насадками мужчина, которому Дарис приглушенно бросил несколько слов, ни капли не удивился. Он лишь смерил пристальным взглядом меня, укрытую от подобного интереса почти невесомой накидкой, и невозмутимо кивнул. Массивные полукруглые двери за его спиной отворились, и я на миг ослепла от яркого света: внутри горели десятки, если не сотни свечей. Ни я, ни Дарис не шевельнулись: было очевидно, что нас не приглашают. Вместо этого в проем юркнул тонкий как тростник подросток, а мужчина, звякнув кольцами-ручками, закрыл за ним двери — и мы снова оказались в темноте, и только какой-то знакомый сладкий аромат, вырвавшийся из дома вслед за нашим маленьким проводником, напоминал о том, что что-то изменилось.

Лестница наверх была очень крутой и узкой, ступени — явно рассчитанными на мужчин роста Дариса или выше. Я запрыгивала бы на них с трудом, даже если бы нога не ныла при каждом шаге, но так было еще сложнее. Жаловаться я не хотела, но Дарис сам заметил, как неловко я хромала, и сделал именно то, чего я надеялась избежать: крепко обнял меня за талию и подсаживал на каждую ступеньку, как ребенка. Между его горячими ладонями и моим животом стелились лишь лен спального платья и та самая тонкая накидка, которую он купил на рынке по пути, чтобы скрыть мою красоту от других мужчин. Через два слоя ткани кожа почти не загоралась от его близости, и это радовало меня.

Я не думала, что на приказы можно повлиять, но мне было нечего терять — и, пока мы молча пробирались по пустынным улицам, я так и этак вертела привлекательную мысль, что Идж слушается Дариса, но слушается и меня.

Прикосновение — это касание кожей кожи. Я повторяла себе это, убеждала себя, убеждала Идж… И это работало. Почти.

Дарис поднял меня к последней ступени, я вежливо поблагодарила его, пытаясь отделаться от мысли, что этими самыми руками он убил девочек. Вполне успешно сдерживая дрожь, я охотно последовала за пареньком в проем, оказавшийся входом на площадку, дающую начало странному закругленному коридору, по одной стороне которого виднелись две двери.

— Виа, — сказал парень, указывая ближайшую комнату. Не нужен был перевод, чтобы понять, что он имеет ввиду.

Наш проводник вытащил из-за кожаного передника — такой обычно носят мясники или кузнецы — большой ключ с витой головкой и покачал им в воздухе. Я машинально протянула руку, но молодой пар-оолец скривился и перевел недоуменный взгляд на Дариса за моей спиной, будто спрашивая его: «Она в себе?» Дарис выступил вперед и забрал ключ, а затем дал парню монету. Тот коротко поклонился и убежал вглубь коридора, не оборачиваясь.

— Наше временное пристанище, — пригласил меня Дарис, галантно придерживая дверь.

И снова я вежливо поблагодарила его. Нужно было быть очень, очень вежливой. Не стоило его злить. Как он говорил тогда? Мне нужно с ним поладить? Келлфера сейчас не было рядом, все зависело от меня.

За моей спиной раздалось скрежетание — это Дарис запер меня с собой на тот самый витой ключ.

Комната была небольшой, но роскошно обставленной. Большая высокая кровать, настоящая, не бесформенный топчан, занимала почти половину комнаты. Медненые столбики уходили вверх, а на них покоился абсолютно неуместный в этом жарком климате тяжелый балдахин. Сама кровать была укрыта стеганым покрывалом, очень похожим на теплое одеяло, что тоже выглядело странно. Стены хозяева обили полосатой тканью с золотой нитью, по этим светлым, красным и золотым полосам были развешены металлические, а значит, очень дорогие, картины, изображавшие животных у водопоя. Простой дощатый пол, о который так хотелось бы остудиться босыми ступнями, покрывал коротковорсный шерстяной ковер. Большой комод из красного дерева, отполированного маслом до блеска, резного, с позолоченными острыми лепестками хризантем и посеребренными тычинками крупных колокольчиков, увивавших дверцы, стоял у самого окна, а перед ним раскинулось парчовое, но несколько потрепанное тканевое кресло на жестком каркасе. Стола в комнате не было, но у изголовья кровати ютилась одинокая тумбочка, выглядевшая намного менее помпезно, чем остальные элементы декора, а на ней — графин с вином, два бокала и чаша с виноградом и какими-то не известными мне фруктами.

Окно во всю стену по пар-оольскому обычаю было притворено, но не закрыто. Единственная расшитая причудливыми орнаментами штора чуть колыхалась от сквозняка.

— Получше, чем там, правда? — нарушил молчание Дарис.

— Шерстяной ковер и плотные шторы в такую жару, — поддержала разговор я, надеясь говорить о чем угодно, лишь бы не о Келлфере. — Будто мы не в Пар-ооле.

— В этом и смысл, — ответил Дарис. — Изуба, хозяин этого места, создал эти комнаты для гостей с севера, как они нас называют. Он думает, что мы — богатая пар-оольская семья, захотевшая попробовать диковинку. Ты — моя немая жена, постарайся не выходить из роли. Меня же зовут Табо.

— Поняла, — отозвалась я.

Дарис довольно кивнул:

— Изуба думает, что сманил меня вот этим.

И он продемонстрировал мне ключ, который недавно ему передал паренек.

— Что это?

— Да, выглядит как ключ, и отпирает дверь как ключ. — Дарис поднес причудливый завиток к глазам. — Но не только. Изуба говорит, что это — один из редчайших артефактов Караанды. Он создает погоду. Локально, конечно. Но изменение среды, даже на небольшой площади, очень сложная задача. По словам Изубы, это — работа лучшего артефактолога. И я ему верю, — протянул он мягко, поворачивая ключ и осматривая его с разных сторон. — Посмотри, он внутри немного светится.

Дарис протянул мне его, но брать амулет я не стала, только подошла поближе, чтобы убедиться, что за сплетением металлов и правда искрится маленький голубой огонек. Он почти отвлек меня от Дариса и от этой отвратительной ночи. Пока я смотрела в него, что-то внутри меня ликовало, будто я увидела кусочек дома. Но вот Дарис сжал кулак, и ключ пропал в нем.

— Кажется, что шепчущим подвластно все… — проговорил Дарис. — Но не это. Создать огонь или воду и наполнить ими воздух — невозможные операции, даже лучшие из лучших такого не умеют. Вот почему шепчущие все делают из воздуха, в лучшем случае — с небольшой примесью. Для этого не нужно ничего менять, среда остается той же. По сути, это просто ветер высокой плотности.

Нужно признать, я заслушалась. Но одна мысль не давала мне покоя:

— А откуда ты об этом знаешь? Я думала, ты не шепчущий.

— Мы же уже договорились, что я не так уж и не талантлив, — усмехнулся Дарис. — У меня есть учитель. Я познакомлю тебя с ним, он будет обучать и тебя. Думаю, ты достигнешь куда больших успехов, чем я.

От мысли, что Дарис подберет мне учителя, меня передернуло. Я не хотела какого-нибудь учителя, я хотела учиться у одного конкретного человека. Дарис заметил мое замешательство, а может, обиделся, что я не выражаю восторга его идеей.

— Думаешь, в Приюте учат лучше? Отец тебе это сказал?

— Нет, — ответила я осторожно. — Я ничего не знаю о Приюте Тайного знания. Твой отец не рассказывал мне.

— Мой отец скажет тебе, что частный учитель хуже, но глупо верить, что обобщенный подход выигрывает у индивидуального. Меня всегда учили один на один. Это основа лучшего образования, я обязательно дам тебе именно такое.

Хоть он и говорил дружелюбно, мне становилось все неприятнее. Я представляла себе эту жизнь — Дарис, Дарис, Дарис, иногда — подобранные им учителя, снова Дарис. Жизнь, проведенная так, вечность. Мне было тесно, страшно. И Келлфера не было рядом.

— Знаешь, в чем я неплох? — неожиданно оскалился Дарис. — В артефакторике. К сожалению, для создания амулетов у меня недостаточно таланта, но обычно я вижу назначения зачарованных вещей. Как твое колечко, бессмысленная попытка. — Он развел руками. — Дети шепчущих редко остаются без способностей вообще. Но это мой секрет. И я запрещаю рассказывать его моему отцу, Илиана.

— Я и так не могу ничего рассказать, — ответила я так спокойно, как могла, учитывая его небрежную ремарку об оглушающем кольце.

Мысли бились во мне так гулко, что было сложно дышать. Видит. Знает про оглушающее кольцо. Но еще хуже…

Черный артефакт. Он знал, что эта штука делает со мной. Знал с самого начала!

— Не ожидала?

Я ошеломленно покачала головой, а затем ударила его по лицу раскрытой ладонью изо всех сил. Столкновение с его скулой обожгло мою ладонь, а Дарис только повернул голову, а потом вернул ее в прежнее положение.

— За что? — осведомился он деловым тоном. На губах мужчины играла легкая улыбка, будто ему была приятна эта боль.

— За то, что знал, что я не могу отказать! За черное кольцо на клетке, ублюдок! — выплюнула я отчаянно.

На последнем слове его глаза чуть расширились. Когда он занес руку, я думала, он ударит меня в ответ — и этот удар меня убьет — но вместо этого он схватил меня за волосы у самого затылка.

— Не оскорбляй меня. Извинись.

— Прошу меня простить, — процедила я, наплевав на все. — Не ублюдок, а сволочь!

Дарис вздохнул и отпустил меня — рывком, будто откидывал от себя.

— Тебе повезло, что я люблю тебя, Илиана, — серьезно сказал он. — Никто не смеет так говорить со мной. Я тебя еще накажу, но не так.

— Как? На цепь посадишь?

Ярость застилала мне глаза. Я держала краешек покрывала так крепко, что он был влажным.

— Нет. Успокойся. Ничего не меняется, даже если ты меня проклинаешь. Я все равно люблю тебя.

Я перевела дух. Неужели простое «успокойся» тоже было приказом? Он теперь не замечает, как приказывает мне?

И стоило ли ему об этом сказать?

Я выбрала другое:

— Дарис, твой отец вернется в тот двор и не найдет нас. Нам нужно было оставить хоть какое-то упоминание о том, куда мы направились. Он же будет искать нас, — попыталась я найти повод, чтобы вырваться самой или хотя бы на время выгнать Дариса из комнатушки, которая, по сути, была моей новой клеткой.

Что может быть хуже, чем быть запертой в клетке? — Быть запертой в ней с опасным зверем.

— Ему не придется нас искать, мы сами к нему придем, — отозвался Дарис. — На рассвете. Я точно знаю, где он будет. Он не ожидает нашего прихода, но мне кажется, тебе будет полезно увидеть, какую цену мой отец заплатил за свободу. Это жестоко и для меня. На его фоне, я тебя уверяю, я не чудовище.

— Докажи это, отпусти меня, — скорее попросила, чем потребовала я, ни на что, впрочем, не надеясь.

— Ты наделаешь глупостей, — отрезал Дарис, подходя к окну и занавешивая его.

В комнате сразу же стало еще теснее.