Мёртвые души 4. Руины древних

Глава 20

Первый шаг внутрь сектора бурь — словно вошёл в гнев богов. Воздух вибрировал, волосы вставали дыбом. Я вбил первый штырь — и почти сразу в десятке шагов от меня ударила молния. Приземлилась на штырь. Работает.

Дальше — ещё один. И ещё. Постепенно, по мере вбивания, я начал прокладывать узкий коридор. Каждый шаг вперёд давался с трудом, и с каждым ударом молнии становилось жарче, хотя дожди лились сплошной стеной.

На тридцать третьем штыре молния попала не в него — а в меня.

Меня отбросило назад, в доспехах пошёл дым, и только привычка падать правильно спасла от перелома шеи.

— Уф… — выдохнул я, лежа на холодной земле за пределами сектора. — Ну хоть не на голову.

Хранитель появился рядом, ухмыляясь:

— Один удар молнии — минус неделя жизни. Так говорят у меня в деревне. Жаль, деревни уже нет.

— Ага… ну я не планировал жить вечно.

Встал, пошатываясь, и снова направился к зоне.

Второй удар я словил на шестидесятом штыре. На этот раз доспех буквально засветился изнутри, и я рухнул на колено, с трудом удерживая сознание. Даже Лик Первородного дрогнул, и на миг перед глазами пролетели чужие воспоминания. Стиснув зубы, я отступил… чтобы вернуться снова.

Упрямство — не магия, но оно порой сильнее ритуалов.

Я продолжал. Сотня… сто пятьдесят… двести. Я продвигался. Я создавал живой коридор молний, сотканный из вбитых в землю артефактов и желания выжить. В какой-то момент я заметил, что разряды всё чаще выбирают штыри, а не меня. Значит — всё работает.

К утру следующего дня я был уже на половине пути к центру. Доспех почернел от гари, волосы торчали в разные стороны, но сердце било ровно — я выжил. И собирался дойти до конца.

Я шагал вперёд с той сосредоточенностью, которая приходит, когда осознаёшь — путь назад всё равно уже отрезан. За спиной — пылающий след из штырей, каждый из которых был как замершее "не сегодня" от смерти. Впереди — сердце шторма.

И там, в самой гуще молний, я увидел её.

Птицу.

Огромная, с раскинутыми крыльями, покрытыми тёмным, будто закопчённым пером, она будто бы парила в вихре молний. Они не били в неё — они плясали вокруг неё, как слуги, как восхищённые дети. А может, как прикованные цепями рабы. Она не охотилась. Она впитывала бурю, и с каждым импульсом, пронзающим небо, внутри неё вспыхивал отблеск ярости.

Я затаился за обломком исполинской колонны и достал из кольца ещё штыри. Их у меня было больше сотни. Даже с небольшим запасом.

— Значит так, — прошептал я себе. — Построим тебе клетку, королева грозы.

Сначала я двигался по кругу, держась на безопасной дистанции. Шаг за шагом, штырь за штырем. Некоторые сразу вспыхивали — птица что-то чувствовала. Несколько раз она резко поднимала голову, но не поднималась в небо — то ли не замечала меня, то ли не сочла угрозой.

Я продолжал. Ветер рвал одежду, молнии били в небо в каких-то безумных ритмах, но я вбивал штыри, формируя круг. Каждый штырь укреплялся рунами, проверялся, зарывался в землю как можно глубже.

На середине круга птица издала звук.

Он не был криком. Это был — раскат. Как будто гром вышел наружу и обрел голос.

Я едва удержался на ногах, в ушах звенело, кровь закапала из носа. Но я продолжал. Всё ближе, всё плотнее. Я вёл круг не просто замыкая его — я делал двойной рубеж. Первый — широкий. Второй — узкий. Чтобы молнии шли по контуру, не позволяя вырваться наружу.

И вот, когда я установил предпоследний штырь, птица поднялась в воздух.

Молнии на миг исчезли. Не одна. Все.

Мир застыл в безмолвии.

И в следующий момент небо взорвалось, будто само осознав своё пренебрежение.

Я бросился к последнему штырю, вбил его с надрывом, вложив остаток сил, и, едва успев отпрыгнуть в сторону, увидел, как первая молния ударяет в новый замкнутый круг.

И что-то изменилось.

Внутри круга молнии теперь начали биться внутрь. Не вовне. Они больше не плясали вокруг птицы. Они начали пожирать её, вырываться у неё из-под контроля.

— Работает… — прошептал я, весь в копоти и сгоревшей одежде. — Чёрт возьми, работает.

Птица взвилась, закричала-громыхнула вновь, но молнии уже не слушались её полностью. Она билась, крутилась, сбивала штыри, но в какой-то момент, я видел, один из разрядов ударил ей в крыло. И тогда она закричала по-настоящему. Болью.

Штыри вибрировали от переполняющей их энергии. Руна за руной начинали светиться ослепительно-белым светом, а серебряные наконечники пульсировали, словно живые. Казалось, сами небеса подчиняются этим глупо выглядящим железкам, вбитым в землю упрямой рукой выжившего.

Гроза смолкла.

И вместе с ней смолкла птица.

Её огромные крылья больше не подпитывались молнией. Напротив — с каждым новым ударом в штыри, энергия, что раньше искрилась на её оперении, начинала тускнеть. Перья теряли блеск, тело сотрясалось судорогами.

Она пыталась взлететь.

Раз, другой, в отчаянной надежде разорвать невидимые цепи. Но воздух будто стал вязким. Каждое движение давалось всё тяжелее. А молнии больше не приходили на зов.

Нет, теперь они вытягивались из неё самой. Из её груди, крыльев, глазниц. Прямо в штыри.

И в этот момент я понял: грозовая птица была не носителем силы, она была сосудом. Хранилищем. Молнии любили её, потому что она хранила их в себе.

А теперь… теперь я украл у неё это право.

Птица взвизгнула. Нота боли в этом звуке была такой чистой, что по коже прошёл холод. И всё же — это был конец.

Она захлопала крыльями в последний раз и, будто в замедленной съёмке, рухнула в центр круга. Пыль поднялась столбом. Один из штырей загорелся от перегрева, но оставался на месте.

Я стоял на границе круга, тяжело дыша. Всё моё тело дрожало — от усталости, напряжения, от осознания того, что это получилось.

Птица была жива, но разряжена. Пустая. Обессиленная. Её грудь вздымалась медленно, а по обожжённым перьям полз дым.

Я не знал, сможет ли она восстановиться. Может быть, если оставить — она снова впитает грозу и станет прежней. Но я пришёл не за этим.

Я шагнул вперёд.

— Прости, — пробормотал я. — Но мне нужно твоё ядро.

Я стоял над павшей птицей, глядя, как остатки силы покидают её тело. Она уже не дышала. Осталась лишь громада искривлённого пера, обугленных когтей и разорванных нервов.

Сжав кулак, я сосредоточился. Ледяная энергия заклубилась в моей ладони, вытягивая остатки сил из ядра. Копьё выросло из воздуха — длинное, прозрачное, сияющее трещинами инея. Я медленно поднял его и метнул прямо в грудь птицы.

Глухой удар.

Тело дрогнуло — и затихло окончательно.

Я подошёл ближе, на всякий случай наготове. Но птица не двигалась. Осторожно, почти с уважением, я вырезал ядро — переливающийся, пульсирующий сгусток молниеносной энергии. Оно било током, даже когда я убирал его в пространственное кольцо.

Четвёртое.

Осталось ещё одно. И тогда… ритуал. Усиление. Ответы.

Я оглядел зону. Молнии уже не били, не разрывали небо. Буря, некогда вечная, затихала. Лишь слабые всполохи играли над горизонтом, точно огоньки памяти. Молниеотводы больше не пульсировали — кроме тех, что я с собой забрал.

Я поднял один из первых — тяжёлый, металлический, руны на нём светились остатками энергии. Он был словно аккумулятор стихии. Может, потом придумаю, как использовать. Сейчас — не до этого.

Я забрал пять таких штырей — самых насыщенных. Остальные… оставил. Пусть стоят. Пусть рассказывают другим, кто сюда доберётся, что здесь был кто-то, кто повернул бурю вспять.

Когда я вернулся к хранителю, тот, как обычно, стоял спокойно, будто всё это время просто смотрел на облака.

Он обернулся, усмехаясь:

— А я уж почти с тобой простился. Был уверен — поджарит тебя на медленном огне. Или точнее… на очень быстрых разрядах. Но ты, смотрю, ещё держишься на ногах.

Я устало усмехнулся:

— На зубах, если быть точным. Но птица побеждена. Ядро у меня.

— Тогда поздравляю, — хранитель кивнул. — Остался один. А потом мы начнём.

Я не стал говорить, насколько был выжат. Не стал упоминать, что ноги гудят, а ядро еле светится. Это уже было не важно.

Я был ближе, чем когда-либо.

Хранитель долго молчал, глядя куда-то за горизонт, будто видел нечто, скрытое от моего взгляда. Я ждал. Он заговорил, не поворачиваясь:

— Последний из пятерых… — голос его звучал непривычно тихо. — Когда-то он был первым жрецом. Прямым связующим звеном между богом и смертными. Говорят, имя его покровителя было вырезано из самой ткани мира, стерто не просто с камней, а из памяти. Осталась только оболочка. Без имени. Без сути. Без веры. Только боль.

— И сам жрец остался? — уточнил я.

Хранитель кивнул.

— Остался. Только… уже не человек. Не разумный в обычном понимании. Он — пустая оболочка, набитая остатками силы и безумием. Потеря бога отозвалась в нём… болезненно. Жрецы, особенно древние, связаны с высшими силами куда сильнее, чем может показаться. Когда бог умирает — в них что-то ломается.

Я прищурился:

— Значит, он сумасшедший?

— Не совсем. Или не только. Он всё ещё помнит ритуалы, формулы силы, знания древнего бога. Он слаб, по сравнению с остальными древними чудовищами, но его смертью цена высока. Если проиграешь, он поглотит твою душу.

Я замер.

— Поглотит?

— Ты исчезнешь. Не будет ни посмертия, ни перерождения. Если у тебя вообще был шанс на перерождение. Душа станет частью его безумия. Пищей. И он станет чуть сильнее. А ты — навсегда забудешь, кем был.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Как будто до этого было не страшно. Значит, не могу проиграть. Совсем.

— Да. И вот ещё совет, — хранитель посмотрел на меня с необычным выражением — почти человеческой тревогой. — Никогда не становись жрецом. Даже если кто-то предложит. Даже если это будет казаться выгодным. Боги не вечны. А их падение всегда калечит тех, кто был ближе всего.

Я кивнул, запоминая.

И впервые за всё время почувствовал, как леденеет спина.

Потому что теперь я знал:

Следующий бой — это не просто бой за силу.

Это бой за свою душу.

Хранитель развёл руками:

— Методов борьбы с ним у меня нет. Жрец потерял разум вместе с богом, которому служил. Осталась оболочка, полная силы и безумия. Сам по себе он не так опасен, но если проиграешь — он поглотит твою душу. А она у тебя, парень, не из простых. Так что действуй осторожно.

Я лишь кивнул. Без лишних слов.

Оборотень, ящер, огр, грозовая птица — каждый из них был по-своему чудовищем. Но они были… физическими. Даже если в них была магия, они действовали по законам, которые можно понять. А вот жрец, особенно одичавший, да ещё и переживший смерть бога… это уже нечто совсем иное. Сложнее. Глубже. Опаснее.

Я перебрал своё снаряжение. Проверил оставшиеся ресурсы. Привёл в порядок заклинания. Особое внимание — защите сознания. После болотного дракона я больше не собирался недооценивать ментальные удары.

Снял с лица Лик Первородного, взглянул на него. Холодный, гладкий. Как зеркало. Маска всё ещё скрывала мою суть, но на жреца она может не подействовать. А может, наоборот, именно она вызовет у него интерес. Неизвестность — самое сложное в предстоящем бою.

— В этот раз всё может закончиться иначе, — пробормотал я.

Укрепил волю. Вспомнил Марину, как она исчезала в портале. Вспомнил рев ящера, ревущий ветер грозовой зоны, запах гари от горящего драконьего масла. Всё, что я прошёл. Всё, что пережил. Всё это — не зря.

На всякий случай подготовил несколько ловушек. Простейшие, но эффективные, если всё пойдёт не по плану. Проверил ядро — энергии было не так уж и много, но на один бой должно хватить. Главное — не дать ему затянуться.

Хранитель наблюдал за мной в молчании. А потом усмехнулся:

— У тебя уже четыре ядра. Ещё одно — и я покажу ритуал. Не сдохни по пути, Посланник.

— Подумаю, — ответил я и направился в сторону сектора жреца.

Остался один. Самый опасный.

Но и самый нужный.

Я переступил границу сектора жреца. Ничего не произошло. Ни вспышек, ни грома, ни криков проклятых душ — разочарование прямо с порога. Только вязкая тишина, от которой сводит зубы.

Я шёл медленно, не потому что хотел — просто каждый шаг требовал усилий, словно воздух стал гуще, как кисель, и сопротивлялся движению.

Ладони вспотели. Серьёзно? Я после всего пережитого ещё и потею от нервов? Чудесно. Уверен, Хранитель бы оценил.

С каждым шагом ощущение усиливалось. И тут я понял — это не просто тяжесть. Где-то внутри, прямо в груди, что-то начинало гудеть. Не... не сердце.

Я остановился. Прислушался.

Нет, точно не сердце.

Это ядро.

Оно... стучало. Да-да, именно так — будто внутри моего тела начинался шторм. Волны энергии сотрясали его, раскручивались всё сильнее, словно хотели вырваться наружу.

— Так, стоп, — пробормотал я себе под нос, — не сейчас. Я только зашёл. Можешь не позориться перед врагом хотя бы первые пять минут?

Я попытался взять себя в руки. Вдох — выдох. Энергия не утихала. Напротив — нарастала.

И тут в голове вспыхнула мысль:

Всё в порядке. Это просто усталость. Успокойся. Не сопротивляйся.

Мгновение — и холод пробежал по позвоночнику.

— Прости, что? — пробормотал я вслух. — Кто вообще это сказал?

Ответа не последовало. Только чуть тягучее эхо: усталость... успокойся...

Я прищурился.

— Ага. Прекрасно. Только начал прогулку по храму безумного жреца, и в голове уже кто-то завёл уютные разговоры. Не хватает ещё чашки чая и пледа.

Я вновь сконцентрировался. Да, это не моя мысль.

Скользкая. Липкая. Как будто кто-то пытается не внушить, а всучить тебе мысль, завёрнутую в тепло и заботу.

Только я-то знаю: если кто-то говорит тебе "успокойся", когда ты на территории маньяка — лучше не слушать.

Я усилил ментальную защиту. Закрылся. Энергия в ядре будто бы вздохнула — странный эффект, но чувствовалось, как вихрь внутри постепенно приходит в норму.

Это не было просто утомлением.

Жрец уже начал охоту. Не топотом, не заклинанием, не рыком из темноты. Он просто вложил в меня чужую мысль. Без предупреждения. Мягко. Почти по-дружески.

— Вот только друзья в голову не лезут, — пробормотал я. — Придётся объяснить старичку границы личного пространства.

Я продолжил путь. Теперь ещё тише. Каждый шорох, каждый отблеск — под контролем.

Сюда явно не зайдёшь с огненным копьём наперевес.

Но ничего. У меня есть и другие способы вести диалог.

Особенно, если собеседник — сумасшедший.

До храма я дошёл без происшествий — если не считать ещё пары попыток внезапного "успокоения" моих мыслей. Всё это только больше злило. Когда наконец показались развалины древнего здания, я сразу почувствовал — здесь он. Источник этой липкой, удушающей энергии.

Интерлюдия. Проклятый кинжал.

Монстр рухнул на землю с глухим, сочным ударом, поднимая облако песка и крови. Его тело — размером с дом, покрытое костяными наростами — дёрнулось в последний раз, а потом затихло.

Мужчина вытер лицо тыльной стороной руки. Он даже не запыхался.

Кинжал в его руке дымился. Не дымом — силой. Её было слишком много, и она искала выход.

Он наклонился и легко, почти небрежно, вырвал из груди монстра пульсирующее ядро. Оно горело синим светом, гулким, глубинным, от которого дрожала сама земля.

Вспыхнула надпись:

"Уровень средоточий повышен до 75."

Он довольно кивнул.

— Осталось не так много, — проговорил он вслух, больше для себя, чем для кого-то.

Но внутри, в голове, голос уже затих. Даже он понимал — приближается черта.

Мужчина поднял взгляд на горизонт, где в пустоте мерцал бледный круг портала. Именно там, по следам, исчезала энергия Маски.

Он нахмурился.

— Руины… — прошептал. — Проклятые древние руины.

Он не хотел туда идти. Ещё нет. Не сейчас.

Слишком велик риск.

Если он войдёт туда, его заметят. Абсолют, и не только он. Маска могла бы скрыть его суть… но её нет.

Он сжал кинжал крепче. И впервые за долгое время — колебался.