Правила волшебной кухни – 3

Глава 16

Интерлюдия. Сектанты

Лайнер «Сирена» походил на тот самый корабль, которым добирался до Венеции Артур Сазонов, но… не совсем. «Сирена» стремилась к гигантизму. Настоящий плавучий город, разрезающий воды Средиземки. И как в любом другом городе, на борту «Сирены» царило классовое неравенство.

На верхних палубах лилось шампанское, играла музыка, звенел смех и ночь взрывалась неоновыми огнями. И в это же самое время в глубоких недрах лайнера, в трюме, обозначенном билетами скромного «эконом-класса», пахло мазутом, неблагополучием и самую малость чем-то тухлым.

Именно здесь и плыли Прохор с Фёдором. Их каюта была похожа скорее на шкаф для хранения сломанного инвентаря, в который на всякий пожарный воткнули пару коек. Расстояние между койками — полтора локтя, так чтобы можно было шлёпнуть по лицу храпящего соседа. А потолок настолько низкий, что даже сидя на чудо-ложе мужчинам приходилось сутулиться. Кондиционер был не предусмотрен, а приточка с вытяжкой умерли ещё в позапрошлом рейсе, так что Прохор и Фёдор были вынуждены вдыхать ароматы Прохора и Фёдора.

Но вот вопрос: а кто они такие?

«Клинки Забвения». Оба. Прохор — молодой девятнадцатилетний парнишка, щуплый, жилистый и с бледной кожей, которая ни разу за жизнь толком не загорала и легким пушком на подбородке, который никак на превратится в солидную бороду. Фёдор же — полная его противоположность. Грузный дядька чуть за сорок с лицом, напоминающим гранулу керамзита с окладистой бородой и густыми усищами.

Первый — «млад», второй — так называемый «сотник». У «Клинков» была своеобразная иерархия и своеобразные чины. А жизнь внутри секты — так вообще сюрреализм в чистом виде. Убийцы, которых боялась вся Империя, жили либо в пустых комнатах заброшенного особняка, либо в землянках. Спали на голых досках, ходили босиком и ели похлёбку на корнях. По сути, «Клинки» отрекались ото всех благ и стремились ко «внутренней пустоте».

Глава «Клинков», духовный лидер по имени Нафанаил Кузьмич, учил тому, что душа и тело могут закалиться только через жёсткие лишения. Выросший с самого младенчества внутри секты Прохор верил. А вот Фёдор уже не раз видел, как Нафанаил Кузьмич прибухнув самогона катается на внедорожнике до столицы, чтобы и там «насадить благодать». Возвращался он лишь под утро, пах женскими духами и потом сутки не выходил из своих покоев.

Но как бы кто не относился к лидеру, а вот Сазоновы действительно были для «Клинков» настоящими благодетелями, и потому выполнить заказ для них было настоящей честью.

— Спи уже давай, — буркнул Фёдор, повернулся лицом к стене и через пару минут захрапел.

А вот к Прошке сон никак не шёл. Уснуть было невозможно — слишком уж много впечатлений. Это было дебютное боевое задание парня, и он в прямом смысле этого слова впервые в жизни покинул лагерь секты. И столько вокруг всего интересного!

— Спишь? — шёпотом спросил Прохор, не дождался ответа, а затем как был в чистой, но заштопанной-перештопанной холщовой рубашке, подпоясонной простой пеньковой веревкой, выскочил из каюты.

Здесь он воровато осмотрелся и наугад двинулся вдоль по коридору. Затем вверх, по лестницам-трапам, минуя «средний» класс и «класс А», где всё вокруг вдруг стало чисто и светло. Наконец Прохор отворил тяжёлую дверь и вышел на открытую палубу. Да чего там на палубу? Он на праздник жизни вышел!

Парня закружил вихрь звуков, запахов и света. Яркие гирлянды, неоновые высеки, музыка оттуда и отсюда, звон бокалов и звонкий девичий смех, которого он отродясь не слышал. В воздухе пахло духами, морем, дорогим табаком и чем-то очень-очень вкусным. А ещё люди вокруг! Столько людей!

И все чем-то заняты: кто-то танцует, кто-то разговаривает друг с другом, кто-то ужинает, кто-то просто слоняется без дела. Прохор по привычке нашёл тень, скользнул в неё и теперь стоял, как загипнотизированный, глядел на весь этот хоровод. Так вот как выглядит эта «болезнь», от которой учил его очищаться духовный лидер? Однако…

— Р-р-р-р, — от аромата чего-то жаренного зарычал желудок.

Последний раз Прохор ел ещё дома, в лагере. Выданную пайку Фёдор берёг на «крайний случай», а что такое «накладные расходы» и «командировочные» Нафанаил Кузьмич не знал. Ну… либо старательно делал вид, что не знает.

И тут парень окончательно потерял контроль над собой. Ноги сами понесли его к столику, сплошь уставленному яствами, за которым сидели три благородных синьора. А рука, действуя на голом рефлексе голодного зверька, сама потянулась к тарелке…

— Э-э-э! — крикнул один из синьоров, когда Прохор увёл утиную ножку прямо у него из-под носа.

— Клац! — зубы Прохора куснули воздух, потому что его руку с трофеем тут же перехватила другая волосатая ручища в золотом браслете.

— Ты охренел, бомжара⁈ Это наш стол!

— Но я… голоден…

Секунда, и над ним уже нависал огромный итальянец в расстёгнутой на три верхние пуговицы рубашке. Широченный, здоровенный, и холёный как Нафанаил Кузьмич.

— Голоден? — фыркнул итальянец и толкнул Прохора. — Так иди в трюм и пожри свою баланду! А тут кормят людей!

Один из друзей итальянца, лицом напоминающий хорька, лениво бросил в Прохора оливкой.

— Вали отсюда, босоногий мальчик. Пшёл вон.

Прохор же посмотрел сперва на одного, потом на другого, а потом снова перевёл взгляд на утиную ножку. Вот только в серых Прошкиных глазах не было ни страха, ни злости. Всё происходящее он по привычке воспринимал, как препятствие. А препятствие нужно устранять, ибо так говорит Нафанаил Кузьмич.

— Ты меня толкнул.

— Чего⁈

— Ты. Меня. Толкнул, — повторил Прохор. — Это не по правилам.

Итальянцы переглянулись меж собой и заливисто расхохотались.

— Правила! Этот оборванец говорит о каких-то правилах!

— Пойдём выйдем, болезный, — улыбнулся тот самый, с волосатыми руками.

— Куда выйдем? — Прохор оглянулся по сторонам.

— Да хоть куда, — он грубо взял Прохора за плечо и поволок за собой к безлюдному месту возле шлюпок. Двое других пошли следом, на ходу потирая руки. Вечер переставал быть томным, и ребятам явно не хватало таких вот острых развлечений.

Драка заняла меньше тридцати секунд. Прохор был, конечно, «младом», но это уже было боевое звание секты и кому попало его не давали. И это значило, что в кулачном бою он мог бы дать фору многим идиотам, почему-то считающим, что они изучают «боевые искусства». А еще у него была любимая веревка, которая обычно подпоясывала ему портки. Вот только в драке использовалась совсем по другому!

В общем, один из итальянцев отправился отдыхать в шлюпку, второй растянулся на палубе, а вот третий…

— М-да, — сказал Прохор, кусая ножку и понимая, что чуточку перестарался.

…третий итальянец раскачивался где-то в вышине, зацепившись трусами за флагшток. Его бледная задница поэтично светилась в холодном сиянье луны. Медленно пережёвывая добычу, Прохор перевёл взгляд на общую палубу и смеющихся людей, которые так ничего и не заметили.

«Шумно», — подумал он: «Но вкусно». Затем подошёл к столу поверженных итальянцев, оттянул майку на животе, без разбора нагрузил в неё еды и двинулся обратно в трюм. Там, внизу, было куда спокойней. А ещё Фёдор, должно быть, тоже проголодался…

Свадьба-свадьба, кольца-кольца…

Короче! В «Марине» творилось нечто очень странное, но… очень интересное! И я, ведомый искренним любопытством, стоял и пытался понять кто, куда, зачем и почему. Как минимум я наконец-то узнал чья это свадьба. Внучку дона Базилио звали Ландоро — звонкая малявка в белоснежном платье с кружавчиками стала главным украшением этой свадьбы. Лицом — настоящая симпатяга даже по человеческим меркам. Фаты на девушке не было, зато длинные волосы были заплетены в тысячи тысяч афрокосичек с белыми ленточками на концах.

И в такие же косички была заплетена борода её жениха — юного домового по имени Тальятелле. Да-да, узнав имя я чуть было не поперхнулся. Дальше — чем больше выпивали господа домовые, тем более неформальной становилась гулянка. На этикет забили почти сразу же, а следом за ним и на рассадку. Теперь «столики» стихийно возникали буквально везде: на полках, на подоконниках, на барной стойке…

Но самое интересное началось тогда, когда гости начали дарить молодым подарки. Узнал для себя, так сказать, много нового. Гости домовые — это понятно. После тоста дона Базилио, они выстроились в очередь к столу-президиуму, и вручили молодожёнам самые обычные коробочки — с бантиками и в упаковочной бумаге.

А вот когда домовые закончились, из нерастопленного по случаю жары камина вылезла какая-то чумазая хрень, похожая на ребёнка от брака чёрного терьера и осьминога. Хрень подошла к молодым и вручила им шкатулку, сделанную из цельного куска угля.

— Это кто? — шепнул я Петровичу.

— Не знаю, — ответил домовой. — Но следы за ним теперь оттирать замучаемся.

Дальше буквально из воздуха материализовалась фея с крылышками, как у стрекозы, и вручила невеста аленький цветочек, который аж светился изнутри. Ландоро ахнула, сердечно поблагодарила фею и приколола цветок к волосам.

Следом из подвала… да-да, того самого, в котором у меня находились складские помещения, вышла седая макака со светящимися голубыми глазами. Эдакий мини-йети с уклоном в некромантию. Макака кивнула дону, как будто бы спрашивая разрешение, а потом положила на стол молодожёнам ожерелье из голубого льда. Как я понял, что изо льда? Ну как минимум потому, что оно сразу же начало таять. Хотя домовые всё равно визжали от радости.

Я же во всей этой свистопляске не мог понять одного… ну камин — ладно. Мало ли кто как в помещения попадает. Ну фея. Но макака из подвала⁈ Она там всю дорогу у меня живёт, что ли⁈

— Какого… хрена?

— О, привет! — перепрыгивая через домовых, я рванул к выходу.

Моя дорогая сестрица Анна Эдуардовна решила заявиться в «Марину» ни раньше и ни позже. Одета она была так же, как в момент нашей прошлой встречи — в свой рабочий кожаный костюм. Вот только теперь она внезапно решила расставить яркие акценты: на шее алый шёлковый платок, на руке ярко-красная фенечка и губы точно такого же цвета.

Сестра сделала два шага внутрь, оглядела зал и рука её явно привычным жестом потянулась к висящему на поясе ножу. На лице редчайшая для Сазоновых эмоция — полное и безоговорочное недоумение.

— Артур? — спросила он. — Ты…

— Ты очень вовремя! — перебил я Аню. — У нас тут ещё одна свадьба, и ей тоже нужна охрана! И ты как раз можешь помочь. Постой на входе и проследи за тем, чтобы никто чужой не зашёл. А то у нас гости стеснительные.

— Я вижу…

Сестра не стала ничего расспрашивать, за что я ей безмерно благодарен, и вместо этого просто встала на дверях, а я вернулся к работе. Дон Базилио поднял очередной тост:

— Я хочу выпить за детей! Да-да, за всех детей, вы не ослышались! Мало кто знает, но у меня есть сын от второго брака! — видимо, старик хорошенько набрался, раз его прилюдно понесло на такого рода откровения. — Его мать родом из Калабрии, и сам он… тамошняя порода. Но всё равно! Всё равно он один из нас! Аугуриели, сынок, подойди ко мне!

Чем там дело закончилось я не знаю. Следуя за Джулией по залу вместе с гигантским подносом, я собрал по залу пустое и лишнее, а затем направился сгружать всё это дело на мойку. Последнее, что видел — как к дону подходит мелкий безбородый домовёнок с натянутой чуть ли не по глаза ярко-красной шапкой.

Ну а когда вышел обратно в зал увидел, что этот же домовёнок стоит уже не возле стола дона Базилио, а рядом с Аней.

— Пс! — жестами, сестра попросила меня подойти, а потом глядя на Аугуриели спросила. — Что это с ним?

— М-м-м…

Так сразу и не скажешь, но, судя по всему, домовёнок флиртовал. Как умеет. Посылал Ане воздушные поцелуйчики и облизывал языком бровь.

— Он пьяный, что ли?

— Ань, я не знаю.

Дальше — больше. Аугуриели принялся танцевать, ритмично покачивая бёдрами, а затем достал из кармана целую стопку жёлтых дубовых листьев и жестом завсегдатая стриптиз-баров принялся швырять их в ноги моей сестре.

— Ты ему, по всей видимости, понравилась.

— Ага, — Аня присела на корточки. — Э-э-э-эй! Эй, слышишь? Иди, найди себе кого-нибудь своего роста.

— М-м-м? — домовой обиженно отшатнулся, погладил гладкий бритый подбородок, отвернулся и зашагал в сторону барной стойки. Запрыгнул на стул, потом на саму стойку, взял бутылку чачи и принялся пить её из горла.

— Роковуха ты, Ань, — хохотнул я. — Смотри, что с мужиками делаешь.

— Если вернётся, то я ему всеку.

— Не лучшая мысль. Это сын самого главного домового.

— И что?

— Ну, — я почесал в затылке. — Действительно. Ладно, будем надеяться, что инцидент улажен…

Стоит ли говорить, что я ошибался как никогда? Оставив Аню одну, я сделал ещё один круг почёта с грязной посудой, затем на кухне передал её в заботливые ручки синьорины Женевры, и не успел вернуться обратно как…

— АХ ТЫ МЕЛКИЙ ЗАСРАНЕЦ!!! — услышал я Анькин крик из зала.

Наперегонки, я, Петрович и Женька бросились смотреть что там происходит. И успели ровно в тот момент, когда моя сестра с доброго замаха пробивала Аугуриелю ногой по заднице. Учитывая, что Аня девушка не из слабых, а заморыш в красной шапке весит от силы пятнадцать килограмм, удар вышел феерическим. По широкой дуге домовёнок пролетел над столами и приземлился ровнёхонько в чёрном от сажи камине.

Как по щелчку наступила полнейшая тишина, и даже музыка оборвалась. Все домовые замерли с поднятыми бокалами и теперь переводили взгляд с Аугуриеля на Аню, потом на дона Базилио и дальше по кругу.

— Он меня за задницу ухватил! — крикнула Аня.

По тону не понять — то ли оправдывается, а то ли зли… а хотя стоп. Злится. Да-да, определённо злится, и даже уже выхватывает свои «рабочие» ножи. А тишина тем временем аж давит. Тяжко вздохнув, я бросил взгляд на Петровича. Тот закрыл лицо руками и бормотал в ладони что-то матерное, а Женевра просто застыла с идеально-круглыми глазами.

Что ж…

Моя рука легла на рукоять шеф-ножа — того самого, что презентовал мне синьор Алафесто.

— Со всем уважением к вам, дон Базилио, — сказал я и зашагал в сторону Ани. — Но за честь сестры я постою, — и встал между ней и толпой домовых.

И вот оно — настоящее затишье перед бурей. С непроницаемым лицом, дон Базилио поднялся со своего места. Сперва посмотрел на сына, который тихонько хныкал в горе сажи и углей, а затем на нас с Аней.

И тут… из дырки в могучей бороде, что ртом зовётся, вырвалось хриплое клокотание, которое довольно скоро переросло в раскатистый хохот. Остальные начали подхватывать. Сперва как будто бы по приказу, но чем дальше, тем искренней. Ещё секунда, и у меня сложилось впечатление, что мы на студии звукозаписи, где прямо сейчас пишется идеальный закадровый смех для старых ситкомов.

— Аугуриели! — крикнул дон, давясь от смеха. — Подойди ко мне, сынок! — а когда домовёнок выполнил приказ прописал ему звонкого отцовского в прямом и переносном смысле леща. — А ну извинись перед синьориной!

А у того разом весь хмель сдуло. Потирая затылок и глядя в пол, он пробормотал:

— Извини… типа, — и цветом лица слился с собственной шапкой.

— Да кто ж так извиняется⁈ — крикнул дон. — Ты делаешь это без уважения! Чему вообще тебя учила твоя мать⁈ Смотри, как нужно!

Отвесив сыну ещё один подзатыльник, дон своими коротенькими ножками посеменил в сторону Ани. Приблизился вплотную, крякнул вставая на одно колено и на экспрессивном итальянском начал вещать ей:

— Дорогая синьорина, прошу у вас тысячу извинений за непристойное поведение моего отпрыска! Его калабрийская кровь, любовь к красному цвету и немножечко алкоголя вскружили ему голову! Я приношу свои глубочайшие сожалению о случившемся, и заверяю вас, что он будет наказан по всей строгости наших домашних традиций! Вашу ручку, дорогая! Если позволите!

Не зная как именно реагировать, Аня всё же протянула дону руку.

— М-м-м-ма! — дон Базилио чмокнул её… со всем уважением, ага.

В зале шок и трепет.

— Я такое первый раз в жизни вижу, — прочитал я по губам Женевры, которая смотрела прямо на меня. А дон продолжил:

— В знак искупление вины за недостойный поступок моего сына и в знак уважения к вашей силе, синьорина, примите этот подарок.

А подарок появился в буквальном смысле из воздуха. Просто в какой-то момент на ладони Базилио материализовалось кольцо со здоровенным красным рубином. Явно, что называется, «человеческого» размера, старинное и массивное.

— Благодарю вас, синьорина! — вскрикнул дон, когда Аня приняла подарок, а затем перешёл на шёпот, так чтобы никто кроме нас его не слышал. — Вообще-то мой сын вовсе не плохой домовой, к тому же умеет превращаться в человека, так что если синьорина даст ему шанс…

Дон не договорил, но многозначительно поднял бровь. Третья… или уже четвёртая волна тотального охреневоза прокатилась по залу. Ничего непонятно, но очень интересно. И главное, что после команды Базилио домовые вернулись к веселью, а свадьба продолжилась. И что дальше обошлось без эксцессов…

Время близилось к трём часам ночи, когда дон взял очередной тост.

— Дорогие гости! — его голос прозвучал торжественно. — Дорогие друзья! Настала пора поблагодарить нашего щедрого хозяина и моего личного друга, УВАЖАЕМОГО синьора Маринари, за праздник, что он нам организовал!

У Петровича отвисла челюсть. Женевра тоненько запищала и принялась дёргать меня за штанину. Остальные домовые тоже перевели взгляд на меня. «Личный друг», так ещё и «УВАЖАЕМЫЙ». Что-то мне подсказывало, что это не просто слова.

— Мы удаляемся! — продолжил мысль дон. — Мы удаляемся в место, о котором лучше не знать простым смертным! Туда, где будут танцы, которых лучше не видеть простым смертным! Ещё раз спасибо, Артуро! Ты проявил себя как настоящий друг нашего рода!

Базилио кивнул и… выход гостей праздника выглядел как эвакуация, причём отрепетированная и образцово-показательная. С сосредоточенным сопением, домовые упаковали остатки еды прямо в скатерти, связав их в узелок, и организованным строем зашагали на выход.

А уже через пару минут в зале стояла мёртвая тишина. На том столе, за которым всю ночь просидел сам Базилио, лежала горсть золотых монет. Нормальная такая, горсть, на неё, наверное еще пару «Марин» открыть можно. А на полу возле камина валялась одинокая красная шапочка.

И только тогда за моей спиной раздался громогласный:

— ПФ-ФФФ-ФФФ!!! — я заметил, что синьорина Женевра от чувств и перебора в плане эмоций реально свалилась в обморок, а Петрович теперь плевался в неё водой из стакана с целью освежить.

— Он признал вас, синьор Артуро, — счастливо прошептала она, на секунду придя в сознание. — Как равного признал. Это великая честь… Великая… честь…

— ПФ-ФФФ-ФФФ!!!

— Да-а-а-а-а, — протянула Аня, уперев руки в боки. — Весело у вас тут. Даже забыла зачем пришла. Лучше утром вернусь, — и не дожидаясь ответа вышла из ресторана прочь.

— Петрович?

— ПФ-ФФФ-ФФФ!!!

— Петрович⁈

— Ай?

— Уберёте тут всё, ладно? — спросил я, смекнув что Джулия от усталости едва держится на ногах. — У нас сегодня выдался слишком тяжёлый день.

— Да-да, — кивнул домовой. — Иди, Маринарыч, иди. Сейчас только Женьку в порядок приведу и мы тут всё в порядочек приведём.

По дороге наверх я не смог воздержаться от комментария насчёт того, что кареглазка выдержала свадьбу домовых с каким-то неестественным для неё спокойствием. Причём если сперва мне казалось, что в ней что-то изменилось, то потом я понял — всю эту ночь девушка провела в каких своих, одной ей понятных думках.

— Обещаю, завтра будет самый обычный день, — хохотнул я и склонился над кроватью, чтобы поцеловать её перед сном.

Склонился, собственно говоря. И поцеловал.

— Ты замечательный, ты знаешь об этом? — как-то странно посмотрела на меня Джулия.

— Конечно, знаю, — фыркнул я, чем вызвал у девушки теплую улыбку, в которой скользила нежность и… гордость. А когда начал отстраняться почувствовал, как ладонь Джулии легла мне на затылок.

— Останься, — прошептала девушка, чем меня сильно удивила… Вот жеж!

Я посмотрел в её глаза, в которые внезапно добавилось еще одно чувство — тщательно скрываемая раньше страсть и… конечно же, остался!