Мой найдёныш

ГЛАВА 14. Мирно

Дом! Как в этом коротком слове много всего! Журчание ручейка за огородом, жужжание шмеля над поздним цветком клевера, вьюн у забора, скрип калитки. Не успели Найдён и Леся в избу войти, как у ворот кто-то загомонил. Нешто и впрямь пришли сюда люди недобрые, чтоб за прошлое поквитаться? Вышел навстречу незваным гостям сам Тридар: плотный, будто из чурбаков сбитый. Руки на груди сложил да спросил:

— Чего надобно?

Лесняна из-за отчима выглянула и ахнула. Стоял во главе всей ватаги староста Яремий Налим — шапку в руках сжимал. А за ним почти вся деревня собралась. И Скорики, и Линьки, и Невзоры, и Ягодки. Хороводники, Буханочки и Белоскорики тоже! Много их пришло, да никто не принёс ни кольев, ни вил, ни охотничьих ружей.

— Видали на дороге телегу, да показалось нам, что то Лесняна вернулася, — сказал староста, поклонившись Тридару. — Туго нам без неё пришлось. Да и Травина от нас отказывалась. Прощения у Лесняны, Травининой дочки, просить пришли. Да и самой Травины, бо её дитё у нас в деревне обидели... Больше так не будем. Или как? — спросил Налим, оборачиваясь к селянам.

— Не будем, — сказала Зайкина матушка.

А Зайка увидала Леську, вытащила её из-за спины отчима да обниматься кинулась. Тут уж и остальные к селянам вышли — и Травина, и Найдён.

— Нельзя нам без целителя-то, — сказал староста Травине. — Плохо нам без вас. Никогда больше Леснянку не обидим: ни словом, ни делом, ни даже помыслом. За всех говорю.

— И лешего задобрить некому, — выкрикнул кто-то из толпы. — Совсем сердитый стал. В лес никого не пускает, пугает почём зря. Дорожки лесные путает, в трясину норовит загнать!

— Это он из-за ребят, что тебя обижали, Леснянушка, — сказал Яремий Налим.

И покосился при этом на Линьков. Только тут заметила Леся, что у братьев вид очень уж побитый. Видать, наказание было ещё в силе. И видать, не шибко боялись селяне неодобрение показывать.

— А много больных-то? — спросила Леська.

— У Бобрихи нутро который день пучит, у деток Невзоровых золотуха по всему телу, ничем не вылечишь. В череде купали да глиной обмазывали — всё без толку. Да вот намедни старшой у Буханочек руку сломал, с лубком ходит, — зачастила мать Заяны. — Опять же, кто серпом надрезался, у кого ноги опухли, кто от вина мается головой: все страдают. Уж ты прости их, Лесенька. Нас всех прости.

И замерли все, затихли.

Вот и выдался случай показать: как оно надо себя поставить над всеми, умеючи-то. По всей строгости, да на людоедских условиях, как у многих целителей да ведьм заведено… или по по-простому да по-доброму?

Леся достала из сумы медный жетон, подняла над головой, чтоб все видели.

— Была я в Железном Царстве, где экзамен сдавала: теперь я маг законный. Вернулась не одна, а с мужем. Может, помнит кто: волхв тут белый жил, Ставрионом звали? Так вот он — его внук. Белое Дитя. И он отродясь никого в леса не заманивал и никого не губил.

Все принялись толкаться, вытягивать шеи, чтоб на Найдёна получше поглядеть. Зашушукались тихонько, но вслух никто ничего ещё не произносил. Ждали, что Леся дальше скажет.

— Так вот, — продолжила девушка, — вижу, вы в нас нуждаетесь больше, чем мы в вас. Так что если желаете, чтоб мы остались — давайте жить мирно. Как до этого лета было. А иначе мы в Железное Царство уедем: там нас хорошо знают, в гильдию приняли, жетоны дали, ещё приезжать наказывали. Но пока вы нас не трогаете — нам и тут хорошо.

— Оставайтесь, не тронем, — торопливо выкрикнули несколько голосов.

И староста Налим в их числе был, и Зайка, и Калентий Нося. А потом толпу вдруг назад качнуло. Тут уж хор голосов дружнее стал:

— Оставайся, Леснянушка! Мирно жить будем! И за волшбу благодарно платить станем! И не тронем вас никогда! — наперебой кричали люди. — Всё, что хочешь: и курочек, и яичек, и муки дадим!

А смотрели всё куда-то назад, за Лесняну. Обернулась она и ахнула: посередь двора стоял на задних лапах медведь огроменный. Тридар и Травина уважительно на него глядели, а Найдён хранит невозмутимый вид, будто так оно и надо.

Тут медведь Лесю в сторонку отодвинул, вышел к людям, поклонился, словно человек, и сказал тоненьким старческим тенорком:

— А кто попытается, к примеру, на Леську с ружьяме идти или там с виламе — того заломаю лапаме вот этиме. Поняли?

— Не надо их пугать, дядюшка Ах, — сказала Леся, с трудом в себя приходя от такого выступления. — Поняли они, поняли.

Кабы не навредил он своими угрозами, подумалось девушке. Но толпа, хоть и попятилась, а всё ж кланялась да повторяла, что быть меж ними миру. Только староста остался стоять — видно, ещё сказать что-то желал.

Разошёлся по домам люд честной, убежала Зайка под ручку с Калентием — тот за нею как к подолу пришитый спешил, так и вился, так и тянулся. Превратился медведь в рыжего кота, пошёл молочка у Травины просить. Тридар принялся с телеги гостинцы сгружать — не пропадать же в пустом дому впроголодь! А староста всё не уходил. Сел на лавку, сжал руками кружку с горячим отваром, поведал Травине и Лесе, что тут в Овсянниках без них случилось. Вспомнила Леся, что слышала голоса Отравы и Силы в своем сне у последней черты. Вспомнила, и голову склонила.

— Помянуть бы их надо, — сказала печально.

И вспомнила слова капитана Стэна: про геройство, о котором после уж никто не вспомнит. «Ежели смогу, — решила про себя, — то песню про них сложу!» Пусть и противная бабка была Отрада-Отрава, а всё ж не заслуживала такой кончины.

На другой день уехали Травина да Тридар, вернулись в свои Дубравники. Остались, наконец, молодые вдвоём. Взяли друг друга за руки, поцеловались, тут и молвила Лесняна:

— Никогда я тебе не говорила, что люб ты мне. А теперь скажу: люблю больше жизни.

— Я всегда это знал, — убеждённо ответил Найдён.

И припал к жене губами горячими, всем телом своим, всем своим существом, оставив у порога светящийся белым клинок без единого пятна и изъяна.

Там же и посох целительницы остался лежать.

На том и сказке нашей конец.