Мой найдёныш

ГЛАВА 6. Как так?

В Овсянниках тоже закончился день. Догорел костерок заката, суля на завтра хорошую погоду, разошлись потревоженные новым происшествием люди, напился вдрызг староста Яремий Налим. Ворота двух домов нынче были открыты, двери настежь, ставни нараспашку, а внутри зыбко подрагивали огоньки свечей. Сквозняки гуляли нынче по избе Отрады-Отравы да кузнеца Силы. Кто хошь заходи — всё одно от нечисти прибиты к наличникам обереги да трепещут на слабом ночном ветру исписанные заговорами бумажные ленты.

Третий убитый за два дня. Третья смерть в Овсянниках. Видать, прогневали селяне каких-то богов. И, не зная которых, молились уж всем сразу, чтобы наверняка.

— Как так-то? — в сотый раз вопрошал у дверей храма пьяный староста. — Ну как так?

Жрица святобабкина, Марея, сидела на ступеньках, прислонясь головой к дверному косяку, и молчала. Устала она нынче молитвы причитать, устала от плача да суеты. Через неё нынче проходили все голоса богов, слившиеся в единый гул. И не разобрать было, что и кто говорил…

— Как так?!

А вот как было.

Утром-то, как известно, Арагнус Ханланг Юм-Ямры отправился ведьму искать по какой-то своей надобности. А Сила ему не поверил, что надобность у Арагнуса добрая, и пошёл за ним. Тайно пошёл, скрываясь то за соседним забором, то магию на помощь призывая. Кузнецова ворожба была особого сорта: мог он делаться то ковким, то плавким, то твёрдым, как железо, то тяжёлым, как свинец. А ежели надобно, то и прозрачным, как стекло. Таким и сделался, почти никому не заметным, разве что смотреть пристально. Но при этом надо знать, куда глядеть-то! А как знать, если не видишь?

Кузнец прошёл за незваным гостем к избе ведьмы и встал под окном. Утро выдалось жарким да душным, влажным, и окошко Отрава распахнула. Голоса гостя и ведьмовки слышались хорошо, и Сила принялся подслушивать. Отчего не вошёл да не послушал впрямую? Да решил, что так услышит поболее.

— По здорову ли, матушка, — старомодно начал Арагнус Юм-Ямры.

— Хотел-то чего? — спросила Отрава неприветливо.

— Сказали мне, что вы на селе главная да первая ведьма, вот подумал, может, вы кое-что и впрямь такое ведаете, — сказал гость.

— Может-то может, да только не может, — отрезала Отрава. — А кто сказал?

— Ох, матушка, если вы не ведьма, так я пойду, хотел ведающего человека нанять за монету звонкую, да, видно, не ко двору пришёлся, — не стал прямо отвечать Арагнус. — А скажите, нет ли здесь других, кто ворожбою промышляет?

— А как не быть, — охотно сказала старуха. — Правда, ведьмовка из неё — тьфу, слово одно! Давеча вот взяла я у ней снадобье: ноги опухают у меня, сил нет! Ни в какие опорки не лезут, вот, глядите-ка, сударь, глядите-ка!

Видимо, тут Отрава принялась показывать свои ноги, потому что в избе стало тихо. Кузнец едва не сплюнул — вот же срамота! Разве пристало мужчине смотреть, что там у дуры-бабы опухло? Тем более на ноги её…

— И что же эта ваша сударушка ведьмовка вам дала, матушка?

— Да снадобье! — сообщила Отрава. — А как же! Ни чар никаких не наложила, ни даже глянуть как следует не нагинулась! Только сказала, чтоб о приятном думала…

— А вы думали? — вопросил Арагнус.

— Дуууумала, — как-то особенно уж гнусно сказала Отрава.

Кузнец опять с трудом удержался, чтоб не сплюнуть. Понятное дело, что Отраве приятно думать лишь о всяческих гадостях!

— Ох и думала! — засмеялась в дому старуха. — И что же вы думаете? Выпила я это варево раз, выпила два — и всё нутро мне прорвало, аж стыдно говорить. Дрянная эта девка, ведьмовка, только парней хороших подводит под наказания, всё вертит своим гузном перед ими, всё добивается, чтобы позорили её побольше. Да вон, сколько уже людей сгубила, четверых палками били, а пятого вообще из лесу в каком виде дождались… Стыдно, стыдно!

Сила подумал, что ничего ей не стыдно — стыда у Отравы отродясь не водилось, как и совести. Леснянка девка хорошая, это всем известно.

— А того, пятого, это она, что ли, до такого вида довела? — спросил Арагнус.

Что-то в его голосе изменилось. Кузнец повёл плечами, и зря: стеклянные, слегка хрупнули они. Пора, ой пора было в человеческий вид переходить, а не то худо потом будет…

— Известно, она! Ведьмовка же! То зверьё со всего леса позовёт, то белого дитя вокруг себя плясать заставит. Говаривали люди добрые, что видали окаянного, страх какой: сам белый, голый, а в руке чёрная сабля растёт вместо ладони с пальцами-то!

Сила тоже слыхал про такое, да только не поверил сперва, а вот теперь, как старуха сказала, припомнил, что у Арагнуса вроде как из рукава клинок выполз. Да вот закавыка: все рассказывали, что дитя Белое гол был как сокол, без кафтана да рубашки, без какого-никакого армячишки, одни портки, и те-де рваные. И меч впрямь у него будто бы из руки вырос!

И теперь, внимая рассказу Отравы, кузнец и своим глазам, наконец, поверил. Показалось ведь ему, что у гостя не из рукава, а прямиком из ладони вышел кинжал. Чёрное лезвие без блеска. Вышел и вспорол брюхо Воле Скорику…

Задумался кузнец, крякнул, сам не заметил, как видимым стал. Да что-то дурнота прихватила его — едва на ноги поднялся! А как поднялся, так и увидал, что делается!

Стоял этот Арагнус аккурат боком правым к окну. Стояла напротив него Отрада-Отрава, руки к самой шее прижимая.

— Батюшка-душегубец, пожалей, не трожь меня, — молила.

— Пожалею, если скажешь… Девка та где?

— За околицей живёт, как повернёшь по дороге к лесу, там её избушка и стоит, — пролепетала старуха. — А с нею мамка её, тоже ведовка. Ежели, конечно, не сбёгли обе в Дубравники…

— В Дубрааааавники, — протянул Арагнус. — Хорошо-хорошоооо. А сама-то ты, я смотрю, всё ж ведьма.

— Да какая я ведьма, — жалобно всхлипнула Отрава. — Беловластом да святобабками прошу, убери иглу от сердца моего!

Хотел кузнец крикнуть — а ну отойди от бабы! — а в горле что-то перемкнуло. Руки-ноги ослабели совсем. Видать, лишнего он стеклянным-то побыл, зря на силу свою ворожбиную понадеялся. Попытался встряхнуться да через окно в дом запрыгнуть, да не пролезть было… Медленно пошёл к двери. Хоть и дура, хоть и ведьмовка, хоть и Отравой звали её — а всё ж Отрада была своя, овсянникова, и не мог Сила позволить душегубу забрать эту душу.

Но не успел.

Только и услыхал, как всхрапнула Отрава, будто больная лошадь, да прошипела на выдохе:

— Чтоб тебе… моя жизнь… твою отравила.

— И поядовитее видали, — ответил голос Арагнуса, а затем стало тихо.

В тишине этой кузнец добрёл до двери. Под сердцем будто морозом прихватило. Арагнус встал на крыльце, толкнул Силу в грудь, опрокинул и встал над ним, ногу на живот поставив.

— Негоже подслушивать да подглядывать, да ещё стеклянным прикидываться. Из-за тебя пришлось часть своей ворожбы от бабы отворотить. А не то и поболе бы мне рассказала, — сказал южник.

Понял тогда кузнец — неспроста ему так нехорошо. Да поздно уж было. Мороз по всему телу прошёл. Хотел он хотя бы напоследок закричать, чтобы люди остереглись душегубца, да голоса уже не было. Хотел стать раскалённым железом, но сил не осталось.

А Арагнус Юм-Ямры смотрел сверху вниз да улыбался — доброй, широкой такой улыбкой.

— Значит, в Дубравники подались две ворожеи-то? А никого с ними ещё не было? — спросил как ни в чём не бывало.

Сила только головой помотал.

— И знал бы — не сказал, — ответил он. — Пропади пропадом, душегуб.

— Да я уж пропал пару веков назад, поздно, — сказал ему Арагнус. — Желаешь ещё чем порадовать напоследок?

— Пускай слово Отравы сбудется, — пожелал кузнец.

Некромант над ним наклонился, и увидел тогда Сила, что не кинжал и не игла вырастает из его руки, а спица калёная, чёрная, будто из угля, да только твёрдая, словно сталь самая лучшая.

Это он и увидал в последний свой миг, а дальше уже ничего не было. Лишь покачивалась где-то на краю большого озера белая лодочка за ещё звучала песня длинная, протяжная, как мамка в детстве пела…