Мой найдёныш

ГЛАВА 2. (20 лет спустя)

— Леська, выходь.

Судя по всему, в дверь не стукнули, а пнули. Лесняна наскоро вытерла лицо рушником и метнулась к окну, ставни отворять. С той стороны стоял, переминаясь с ноги на ногу, Калентий Нося, первый в Овсянниках красавец. Широк в плечах, с густыми волосами, по обычаю северников заплетёнными в косицы, был он пригож и всем девкам Овсянников нравился.

Но Леське-то, Леське он был без надобности!

— Выходь, кому говорят-то. Чай, не пастушок за тобою-то бегать, да и ты не коза.

— Не выйду, — сказала Лесняна. — И дверь не отопру.

— Так я в окно!

— Да попробуй, — девушка коротко засмеялась. — Сказала не выйду, значит, не выйду. Медведь этакий, — сказала она уже тише, но при открытом окне всё было слыхать.

Калентий и впрямь в окошко влезть попытался, да только куда ему? Избёнка у Леси была по старому обычаю срублена, окошки ради сбережения тепла крошечные. Парень едва голову просунул — да и тут чуть ушами не застрял. Стали они у него от натуги красными, да и к щекам кровь прилила. Засмеялась Лесняна:

— Может быть, маслица дать, чтобы вылезти смог?

Но Калентий пару раз дёрнулся и высвободил бедовую свою головушку.

— Выходь, — сказал уже жалобно, просительно.

— Ты меня обидел. Не буду с тобой гулять. И взамуж не пойду, хоть что теперь говори.

Вчера Нося от заката и до самых коровяк с Леськой по главной деревенской улице прохаживался. Всем показывал, какой он молодец — травницу в жёны позвал, не испугался. Лестно было девушке с ним под руку ходить! Парень он видный, многие по нему вздыхали, да вбил вот себе в голову, что женится не на простой девице, а на особенной. Только особенных в их селе было трое, и все мимо Калентия глядели. Самую красивую матушка с батюшкой уже сговорили за другого жениха. Самая умная да грамотная смотрела только на синеглазого парня из другой деревни. Оставалась лишь непростая добыча: ведьма да травница. «Травинина дочка» её звали, Лесняна.

Сама-то Травина второй раз вышла замуж да уехала в соседнее село, а Леся осталась. Такая же, как мать: невысокая, ладная да складная, коса опять же русая, в руку толщиной. Глаза ясные, зелёные, лицо круглое, весёлое — точь-в-точь в матушку! И родовая ведьмина отметина на всю правую щеку, как у Травины. Только Лесняна моложе. Оттого в сложном зеленом узоре пока что меньше листиков. Про те листочки шепчутся суеверные, глупые люди, что ведьмы таким образом отмечают загубленные души. Неправду говорят, врут и клевещут, всё как раз наоборот, но на чужой роток не накинешь платок. За минувшие несколько месяцев Лесняна и так уж наслушалась всякого: что одна живёт — нехорошо, что сама по себе трудится — просто ужас. А сидела бы без дела да при мамке, небось тоже было б неладно. Девке после семнадцати-то вёсен не след сидеть, ей надо через четыре ленты на одной ножке скакать да вокруг дерева с парнем обходить. А в девятнадцать — как Леське стукнуло в яринь-месяц! — если ещё не замужем, то перестарок.

Ещё и с отметиной ведьминской…

Из-за этой отметины и вышла с Калентием Носей у Леси размолвка. Вчера, как проводил до дому, так полез целоваться. Они уже были сговорены, да и Лесняне так хотелось, наконец, изведать вкус поцелуя! Уж так её по-женски томно тянуло к молодцу, так желалось да грезилось о будущей семейной жизни, что она приникла к широкой груди и лицо подняла, чтобы Калентию целовать удобней было. Да только парень губами к губам потянулся — и вдруг отпрянул.

— Леськ, — прошептал, — а ты лицо платком прикрыть могёшь? Ну или хоть рукою. Боязно мне чегой-то этот знак-то твой видеть.

— А ты глаза закрой, — в нетерпении потянувшись навстречу, прошептала Леська.

— Не привык я перед девками-то глаза закрывать, — обиделся Калентий. — Прикройся, а? Эта твоя метка, она вот прям будто на меня смотрит! Да и лицо тебе больно портит…

— А говорил, что любишь, — вздохнула девушка и отстранилась, из крепких рук с сожалением вывернулась. — Эх, ты… Нося!

И даже тогда не обиделась, а только после того, как он руки распустил. Схватил в охапку, платок с плеч сдёрнул и голову стал заматывать так, чтобы только рот видать было. Леська задёргалась, попыталась закричать, а он, вот дурной, стал целовать и по всему телу шарить — больно, грубо, страшно. Еле отбилась, убежала в дом.

А сейчас, когда вернулся он, ещё думала — начнёт извиняться Калентий, и она не выдержит, выйдет к нему. Уж лучше за дурнем замужем быть, чем вечно кривотолки вызывать. Конечно, сначала-то ей казалась, что любит она Калентия! Уж очень томно ей делалось, когда он на неё смотрел, а ещё пуще того — за руку держал. Теперь же Леська думала, что не любовь то была, а что — и не понять теперь. Чувство это исходило из низа живота и казалось ей стыдным, но всё же хотелось узнать, а что же будет дальше-то, как оно произойдёт? И уж лучше с Калентием, чем с каким-нибудь старым кривоногим вдовцом, какие на перестарках женятся. Пусть только вот Нося извинится!

И Леська ждала. Чего уж там — очень ждала! Потому что парень-то красивый, как в песнях-ласкушках говорится — желанный.

Но Калентий замычал под окном:

— Это я на тебя обижаться должон, за вчерашнее-то.

— Чего это ты-то? — ахнула Леся. — Я к тебе, что ли, одной рукой под юбку лезла, а второй щеку прятала?! Чуть не придушил меня, негодный!

— Спрятала б лицо сама, дала б тебя поцеловать — и не придушил бы, — гнул своё Калентий, — а только нехорошо мужчине говорить, что ему делать. Тем боле — глаза закрывать!

Раздумала Леська выходить. И дверь ухватом подперла, чтобы покрепче. Нося в окно не всунется, не та у него нося, чтобы туда поместиться. Эк встал-то между дверью да окошком, чтоб в случае чего не прозевать драгоценную добычу! Только Леська тень его видела, потому как солнце почти точнёхонько за его спиной стояло, во все небеса усмехалось.

— Не любишь ты меня, — сказал Калентий чуть погодя.

— Да и ты меня, — ответила Лесняна. — Кабы любил, то и метку мою б не хаял, счастливому да влюблённому во всём красота видится.

Тень от окна исчезла, по дорожке зашуршали шаги. Леся со вздохом облегчения по стеночке на пол сползла — ан, оказалось, рано! Калентий с разбегу так в дверь ударил, что с притолоки деревянная труха посыпалась.

— Вот же дурной! — вздрогнула девушка.

— А ну отпирай! — рявкнул Нося. — Отпирай, пока я твою гнилушку не разнёс в щепу!

— Попробуй! — отчаянно крикнула Лесняна. — Враз такую ворожбу скажу, что бабой станешь!

Сказала — и сама ужаснулась. Очертила обеими руками круг пред собой, да в ладоши хлопнула, чтобы слово дурное отвадить. А по полу да по стенам погладила, словно по кошачьей спинке — не гнилушка, нет, хороший дом, славный дом, старый и добрый дом, не обижайся на дурака, прости его духи!

Нося ещё несколько раз дверь пнул, да и ушёл, ворча, словно недовольный медвежонок. Вчера бы или позавчера Леська пожалела бы несуразного, приголубила бы, простила. А нынче обида едва дышать давала, слезами на глазах выступила, свет белый застила.

«Не прощу и взамуж не пойду! — сказала себе твёрдо. — Ишь! Лицо ему закрой да поцеловать себя дай!»

И так уж распалила себя, так уж накрутила, что щека правая стала горячая-горячая, будто отметина тоже обиделась. Льда бы приложить, да только ледник у Леськи уже давно оскудел. Надо будет побольше зимой льда да снега запасти, чтобы уж до осени-то хватило… А не то в Железное Царство съездить, и там поискать машинку. Мать сказывала: есть у железников машины, которые холод хранят, а есть — которые жар производят, и ещё много других. Паром пышут, медью блещут… Северники у них покупают, к себе привозят… и, говорила мать, маги, в городе которые живут, давно уж научились железниковские механизмы по-своему переиначивать. У таких магов отметины ржавые, а вместо листочков, говорят, молоточки да шестерёнки всякие.

Так, сидя на полу у двери, размышляла Лесняна, пока не увидала, что дело-то к закату. Пришла пора к четырём пням сходить, лешему поклониться, а не то затаит на Леську злобу да тропинки запутает. Или белое дитя напустит, страшно. Про белое-то дитя в их селе давно побасенки ходили, кто смеялся-храбрился, а кто и уверял, что видел, испужался да еле живым ушёл. Вот как в лесу кто пропадёт, многие на Белое дитя думали. Дескать, плачет оно из лесу, зовёт, а подойдёшь близко, и всё, поминай как звали. Правда сказать, в селе-то не так часто люди пропадали, а вот пришлые, что гостевали здесь, бывало, и не возвращались из чащи. Леське казалось, что видела она как-то эту невидаль — издалека, возле старицы. Спускался кто-то там к воде, непривычно белый, только для дитяти уж больно длинный да нескладный. Будто отрок, а будто и навь. Помнится, вздрогнула она тогда, сердце заполошно забилось в груди, зажмурилась Лесняна от страха, а как глаза открыла, у старицы никого уж и не было. Леший чудил, не иначе. Кто ещё будет так-то вот по лесам бродить?

А может, и просто примерещилось ей это… но с того самого времени вот уж три года Леся не забывала раз в семидневье оставлять для лешего дары. В его самом любимом месте, на прогалинке у четырёх пней. Яйца варёные, кашу с маслицем, да ложку не забыть. Горшок и ложку леший исправно оставлял на месте, почистив по своему разумению травой да песком. Оставалось только, принеся новые, забрать прежние и поклониться хозяину леса. До той поры так же и Травина делала.

Так что Леська собралась, положила в узелок лепёшек да яиц варёных, горшок с пшёнкой на молоке да на меду, ложку деревянную — и в лес пошла. По пути оглядывалась, не идёт ли, случаем, Калентий за нею. Но парень, кажется, и впрямь ушёл в село, не крался следом, за деревьями не прятался. Не то услышала бы Леська его тяжёлый шаг да сопение. Нося был точь-в-точь медведь-носач, губастый да толстопятый. Красивый, сильный… да неуклюжий и недалёкий.

Вспомнив про ухажёра, взгрустнула Леся. Так и взамуж никто больше не позовёт, век одна куковать будет. А ведь хочется. Да и потом, какая ж она целительница, когда сама ни разу с мужчиной не была и только по книгам матери знает, как оно там у них устроено? Даже лечить не приходилось ничего такого ни разу. Да и не давались незамужней мужики-то, чтобы от греха и себя, и её уберечь.

И роды-то сама только дважды принимала. Да и то мать рядом стояла, помогала! Леська расстроенно шмурыгнула носом, поддела башмаком шишку, откидывая её с тропки.