Мой найдёныш

ГЛАВА 14. Ле-ся

Утро уже перекатило солнышко на ладошки сосен, что росли на дальнем холме. От Леськина дома хорошо была видна накатанная дорога на Овсянники, и на ней — никого. Третий день семидневья, по-старому — голубин день, самая пора для работы. А ещё, вспомнила Лесняна, идёт предпоследняя неделя маковеня. Лета макушка, когда сила травниц и целительниц одновременно и на пике, и хрупка, словно сочная травинка. Перетрудишься — и надломится! А ведь помимо повседневных забот у Лесняны, как и у других травниц, немало — самый сезон запасать на зиму травяные сборы, да самой набирать силушки. Земля зимой неохотно делится своей мощью, солнце скупо светит, зато ветры продувают всё насквозь…

И, пока всюду звенели косы, да пока в огородах люди пололи, подвязывали, поливали, собирали первые овощи — травницам сверх того дел хватало. У Леськи же в последние дни вся работа стояла. Но — некогда, некогда! Ноги уже сами её несли по знакомой стёжке, мимо поляны с заветными четырьмя пнями, мимо смрадной могилы «птицебабы» к землянке, скрытой от людских глаз. Теперь страх Лесняну уж сильно не мучил, и видела она, что чаща не такая уж тёмная, и не казалось ей, что кто-то подглядывает из зарослей. Кому надо подглядывать-то?

При дневном свете землянка Белого дитя показалась Лесе ещё более убогим логовом. На полусгнивших брёвнах косо была нахлобучена крыша, кое-как замазанная глиной. Поверх набросаны еловые ветви. Видно было, что их пытались как-то переплести, чтобы ветер не скидывал их прочь. Низенькая дверца едва держалась на ржавых петлях. А за нею начинался лаз в вонючую берлогу. Лесняна, помня о том, что внутри почти нет воздуха, заранее сделала несколько вдохов и выдохов и пошла спускаться в нору. В темноте сразу увидала чуть светящуюся отметину и только по ней поняла, что Белое дитя лежит там же, где она его оставила: на груде плохо выделанных звериных шкур.

— Эй, — присев возле него на корточки, Лесняна осторожно притронулась к руке парня.

Она была горячая, но не настолько, как этой ночью. Да и дышал он ровнее и тише. Едва Леська дотронулась до руки, как парень перехватил её запястье и резко рванул на себя. Девушка не удержалась и упала. Белое дитя тут же подмял её под себя и зарычал. Но почти сразу опомнился и замер.

— Это я, — сказала Леська, с трудом переводя дух. — Слезь, будь-мил, с меня.

Она запоздало испугалась, но парень её понял. Нехотя откатился в сторону — теперь в темноте мерцали его большие светлые глаза.

— Пойдём со мной, — попросила его травница. — Здесь жить нельзя.

Он задышал ртом — и опять Леся уловила звериный острый запах, словно парень только что наелся сырым мясом. Но это вызывало в ней не брезгливость, а жалость. Представилось, как он жил здесь годами совсем один, не смея выйти к людям.

— Пойдём! — Лесняна поднялась на ноги, почти касаясь головой низкого потолка.

И направилась к лазу. Парень взахлёб, жалобно заскулил и кинулся следом. Попытался удержать Лесю, и это её тронуло. Он ждал. Он её ждал!

Но выходить Белое дитя боялся. Жался к стенам, низко, на одной ноте, ныл: «Ннннн!» Вспомнив про свои снадобья, Леся напоила парня отваром из бутылки. А остальное только зря взяла. Не место здесь было, чтобы по телу живому резать.

— Пойдём, дурачок, — девушка, наконец, смогла отворить дверь и выманить парня на свет. — Здесь я тебе помочь не смогу. Понимаешь?

Она боялась, что и снаружи будет не больно-то хорошо. Отмыть бы его для начала, а потом уложить на чистую лавку да уж тогда резать. От страшного слова Леська на секунду зажмурилась. Но сразу же открыла глаза, чтобы оценить, насколько всё плохо.

Парень предстал перед нею грязный, измазанный землёй и кровью, повязки с ран съехали, обнажая воспалившуюся кожу. Но он мог стоять на ногах, его жар больше не казался таким страшным, а в глазах светился разум.

— Ты ж у меня на самом-то деле не дурачок? — спросила Лесняна ласково. — Нет? Просто, видно, говорить не умеешь? Иди со мной. Не бойся, тебе ли не знать, что не обижу тебя?

Он сделал нетвёрдый шаг навстречу, и девушка взяла его за руку. Ох и сила всё-таки в нём была, даже в ослабевшем и раненом! Твёрдый, как дерево.

— Как тебя зовут?

Парень склонил голову набок, словно щенок, пытающийся понять, чего от него добивается любимый хозяин. Лесняна только вздохнула и повела его к своей избушке. Дорога до дома заняла куда больше времени, чем от него, и девушка всё пыталась как-то разговорить Белое дитя. Ей казалось, что он слушает и понимает, и что ответить может, но отчего-то молчит.

Уже виднелся впереди Леськин огородик и аккуратный, хоть и старенький, домишко, когда парень приостановился и раздельно, очень отчётливо произнёс:

— Ле-ся.

Девушка не помнила, чтоб имя своё ему называла, но обрадовалась.

— Вот и хорошо, — похвалила она. — Значит, говорить можешь!

— Ле-ся, — повторил парень и робко улыбнулся.

— А ты? Тебя как звать? — спросила Лесняна.

Но он не ответил.

— Смотри, Найдёном буду звать, — предупредила девушка.

В их краях так звали найдёнышей да сирот до того момента, как им сыщется настоящее имя — обычно лет до семи. Хотя и в таком малом возрасте обычно находились ребятишкам иные прозвища.

— Най-дён, — вдруг сказал парень.

Леська всплеснула руками. Найдёныш слабо улыбнулся. И вдруг его качнуло, да так, что Лесняна едва успела подставить плечо. Путь по жаре да раны — всё это усилило лихорадку.

— Идём, Найдён, — сказала девушка. — Надо до дому дойти. Лечить тебя будем. Да?

Парень снова странно склонил голову. Казалось, он прислушивается к самому себе. Постояв так с пару мгновений, он кивнул и побрёл, опираясь на Леську. Встреть их кто вот так — тот же Воля с ружьём — пристрелил бы беспомощных, никакие чёрные клинки не помогли б. Вспомнив про меч в руке парня, Лесняна подумала — интересно, где он его прячет. И не хватится ли? Ещё убежит в эту свою землянку вонючую, ищи-свищи его потом!

Доковыляли кое-как до избы. Леська в сенях только носом повела, а уж поняла, что Травина всё-таки вернулась. И даже не удивилась, когда мать двери распахнула и со второго бока Найдёну плечо подставила. Только когда они вдвоём уложили парня на лавку, поняла Лесняна, как устала. Плечи ныли, руки да ноги, спину ломило, будто ей семь десятков лет, а не без малого два!

— Вот он, значит, какой, твой некромант, — проворчала Травина. — Что стоишь, дочь моя хорошая, дочь моя пригожая? Или не знаешь, что с целителем становится да с отметиной его, когда его пациент, уже спасённый, вдруг умирает?

Напевность из речи матери никуда не делась. А вот сталь прорезалась, да ещё как! В колючем, нездешнем слове «пациент» — особенно.

— Со стола всё долой, скатёру постели чистую, да только новую, ту, что с вышивкой, не бери. Избу полынью да можжевельником окури. Не стой, ну?!

А сама без смущения перед парнем платье дорожное скинула, да Леськино старое натянула. Село оно на Травину плотно, тесно. Коротковато, да в груди узко, да в бёдрах мало — но всё ж почти впору: сохранила целительница фигуру, не поплыла, будто квашня.

— Полотно чистое неси, воду на огонь кипятиться поставь, инструменты доставай…

Леська металась по избе туда-сюда, мать же была спокойна и даже холодна. И по этому ледяному спокойствию девушка поняла: дело серьёзно.

Не забыть бы после спросить: что там бывает с целителем…