Мой найдёныш

ГЛАВА 13. Травина

Она открыла глаза — и поняла, что утро уже, заря ранняя, свежая, будто только что снесённое яичко. Как она дошла до дома и как упала на лавку, даже не раздевшись и не постелив постель, Леся не помнила.

С краю на этой же лавке, сложив на коленях натруженные, мозолистые руки с чистой сухой кожей, сидела матушка Травина. И при этом очень странно на неё, Леську, смотрела.

— Ты давно пришла? — пробормотала молодая целительница.

— С восходом в деревню вошла, — ответила Травина. — Отчего ты дом не запираешь, или не боишься никого?

Леське нечего было ответить. Она даже не знала, как у неё хватило сил добраться до этой лавки, как она там не упала, на лесной дорожке, обессиленная собственной ворожбой.

— У тебя, смотрю, побег новый прорезался? — спросила Травина, когда Лесняна села и потянулась.

И в каком виде… В мятом платье, запятнанном кровью, с грязными руками, со спутанными волосами. Кожу на щеке больше не жгло, зато болели все мышцы и некоторые косточки. Не сообразив, о чём говорит матушка, Леся протёрла кулаками глаза и виновато посмотрела на Травину.

Та сказала:

— Ты, видно, времени зря не теряла, жизнь чью-то спасла. Но только, дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, остерегись дальше так без оглядки волшбу творить.

— Отчего же? — Лесняна приложила к щеке ладонь.

Не горячая, просто тёплая. И отметина под пальцами совсем не ощущается. Иссякла волшебная сила, спит до поры.

Травина отстегнула тяжёлое запястье, взмахнула свободным, по старинке, рукавом — на столе зеркальце в хрустальной оправе оказалось. Большое, ровное да чистое, не чета Леськиному простенькому. Глянула девушка в зеркало, перво-наперво волосы свои растрёпанные поправила, потом пятно крови на левой скуле пальцем потёрла… и лишь затем посмотрела на отметину свою.

Новый зелёный побег о четырёх листочках вился по её правой щеке. Прежние-то листочки все зелены. Молодая травница каждый из них помнила. Первый, тринадцати лет, получила, когда кошку выходила бродячую, второй — когда в пятнадцать помогала матушке тяжёлые роды принять. И ещё два проросли сами собой, так бывает, что не за жизнь человеческую они даруются, а когда целитель трудится много, да всё по мелочи. Появляются, жгут больно…

Но у Лесняны не листочек вырос, у неё появилась целая веточка. Узкий зелёный побег, похожий на отросток молодого горошка, и три листика на нём. Один был побольше, тёмный и будто бы засохший, а два совсем маленькие: белый и чёрный.

Как отметины на руках парня.

— Некроманта спасла, а с ним две души, к нему привязанных, — молвила Травина. — Негоже душегубов спасать, дочь моя. Но не кляну тебя и не укоряю. Сама такая: хоть самую завалящую жизнь, а вытаскиваю.

Лесняна волей-неволей на мать взор перевела, и тут же потупилась. У Травины отметина по лицу к уху струилась, на лоб со щеки заходила, да на шею побеги протягивала. Вспомнились тут и про бабушку Травины рассказы, что никто её без одёжи не видал, но рука правая у Осяны вся в зелёных побегах была, и на пальцах правой ноги проступали остренькие зелёные листочки… Вот только некоторые листочки у Травины на лице отличались по цвету. Среди них встречались рыжие, красные, жёлтые.

А она-то, глупая, и не спрашивала никогда, почему так. А стало быть, это были жизни спасённых магов! Теперь вот и у самой Леси чёрный листок появился, хоть и впрямь рукой закрывай. Досадно стало Лесняне: выходит, Белое дитя и впрямь душегуб, некромант. Может, и не зря про него ужасные страсти рассказывали!

Только вот ясный, по-детски чистый взгляд и робкая улыбка на лице с душегубством никак не вязались.

— А какие у некромантов отметины? — спросила Лесняна. — Сплошь, поди, чёрные?

— Нет у них никаких отметин, — как-то уж очень резко да быстро ответила мать. — Тем-то и страшны. Ходят среди добрых людей — не отличишь. Иди-ка прибери себя, умойся. А я пока зло от избы отведу…

Лесняна шмыгнула в сени — умываться. Потом на крыльцо вышла, косу стала расчёсывать да думать — как он там, в лесу? Раны были тяжёлые, заживить их толком у неё не вышло, и бедный парень сейчас там лежал в своей затхлой землянке один, беспомощный. А ну как найдёт его кто? Вдруг Воля вернётся, да и пристрелит! Девушка с трудом подавила желание бежать теперь же в лес и помогать своему защитнику. Пусть некромант, пусть. Живой, а там разберёмся. Она вернулась в избу.

— К себе будешь звать или сама тут поселишься? — спросила у матери сдержанно.

— А ты будто бы поедешь, дочь моя хорошая?

Травина успела и под плиту дровец подбросить, и растопить, и поставить чугунок с носиком, полный воды из кадушки, что стояла в углу. Лесняне не нравилось, что мать здесь хозяйничает, будто бы и не уезжала вовсе. А ведь как было тяжело расставаться! Травина недовольна была, что дочь в Дубравники не едет, Лесняна упиралась, будто целое стадо упрямых коз. Муж Травины, Тридар, сердился, пытался разговаривать с Леськой, будто ей лет десять и она его собственная дочь… Вот из-за Тридара она окончательно и решила никогда с матерью не жить. Не глянулся он ей, и всё тут!

Но теперь уже и не знала, правильно ли надумала. Уехала бы с матушкой — и не было бы ничего этого! Не оговорил бы её перед людьми глупый Нося, не напали бы на неё дурные парни. Не стрелял бы никто… да и Белое дитя оставался бы там, в лесу, целый и невредимый.

— А ты думаешь, ещё будут нападать на меня? — спросила, крутя в руках деревянную расписную плошку. — Ведь я нужна им. Поди уладится всё, как Линьки своё получат, и всё по-прежнему станет.

— Деревне травница нужна, целительница да ведунья, дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, — напевно сказала Травина. — Но только тебе, чтобы здесь оставаться, муж нужен. Не за-ради того, чтобы слухи о тебе шли. Покуда у людей языки есть — и сплетни будут. Нет, муж тебе нужен для того, чтобы защищал тебя да чтобы работал, пока ты травы собираешь да людям помогаешь. Сейчас уладилось, а дальше что? Не думала?

Лесняна только вздохнула. Думать-то, может, и думала, но только всё как-то не шибко основательно!

— Казалось мне, сладится у тебя всё с Калентием. Ведь и сейчас ещё, небось, хочешь за него? — спросила мать. — Парень он видный, красивый…

Леська мотнула головой так, что коса из-за спины выбилась, как кнутом по столу хлестнула. Разлетелись плошки да ложки. Мать вздохнула.

— Вчера, как мальчонка от старосты прискакал, у больного я была, — сказала она. — Всё боялся, что умрёт, а ладе своей так в любви и не признается.

И сжала губы, отвернулась к стене.

Умер, стало быть, не признался.

— Тут не то, — сказала Лесняна, чувствуя себя глупой маленькой девчонкой.

И это чувство ей не нравилось. Заставляло идти наперекор. Потому что не дело это, она взрослая уже, может быть сама себе хозяйкой. К тому же, а сколько вот так по деревням и лесам живёт одиноких ведуний?!

— Тут не так, — повторила она, не дождавшись от матери никаких слов. — Калентий мне не люб. Да и не хочу я его прощать, предателя.

— Значит, пойдёшь ко мне жить? — спросила осторожно Травина.

А ведь она ночь не спала, подумалось Лесняне. То над больным сидела, за дочь беспокоясь, то прямо впотьмах сюда побежала. Пешком шла, по ночной дороге, не боясь ни разбойников, ни нечисти поганой — шла к дочери, и попробуй её кто остановить…

Шла, потому что Лесняну любила и хотела прикрыть собою.

— Давай суда в деревне дождёмся, а там решим, — выкрутилась девушка. — Поглядим, что народ скажет да как парней накажут. Староста ведь решил, что накажет строго, чтоб неповадно было.

Травина задумалась.

В чугунке закипала вода. В Лесняне поднималось нетерпение. Что мать скажет? Когда там парней судить станут? День-то ведь рабочий, раньше вечера ничего не будет. А тем временем в грязном ветхом домике лежал Белое дитя, и было ему, наверное, очень плохо. Сердце целительницы рвалось пополам. И спросить бы у него, ясноглазого, про душегубство и некромантию! Но сначала проверить, как он там…

— К старосте пойду, — сказала Травина спокойно. — Отвар мне сделай бодрящий, чтоб не спать, и поесть дай. И пойду.

Лесняна мысленно выдохнула.

Златокорень, сушёная чёрная смородина и смородиновый лист, да зверобоя немного, и особенно ценные в этих краях шалфей с розмарином. Здесь они не водились, везли их торговцы-южане, и Травина всегда старалась пополнить запас при каждом удобном случае. Последним Леся добавила порошок из корня девясила, что от девяносто девяти болезней помогает. Заговор прошептала трижды, помешала посолонь девятижды, а затем с огня варево сняла — настояться. Пока отлила в чашку, да пока остудила — глядь, а Травина спит на лавке за столом, голову на сложенные руки положив. И в русых волосах пряди седые, как дорожки инея в траве.

— Мам, — шёпотом позвала Лесняна.

— Чего шепчешь-то, — Травина тут же подняла голову и открыла совершенно не заспанные глаза. — Если разбудить не хочешь, так молчи, а если хочешь — не шепчи.

И с улыбкой взяла из рук дочери питьё. Сделала глоток, зажмурилась. Леська сразу почувствовала: оценивает. Всё ли верно сделано? Девушка про себя повторила рецепт, кивнула: да, всё правильно. Тут и мать покивала:

— Хорошо получилось. Так и чувствую, что сил прибывает.

Медленно глаза открыла — и закрыла снова.

— Хорошо.

Лесняна налила отвара и себе. У неё тоже выдалась неспокойная ночка, да и поспать довелось мало. А в мыслях всё перебирала, каким отваром стала бы потчевать Белое дитя, да как раны его исцеляла бы.

— Как бы вот пулю вытащить? — спросила невольно, забывшись.

Травина, не открывая глаз, глотнула ещё немного отвара и нараспев произнесла:

— Для начала найти её там надобно. Да и вырезать калёным ножом, за подцепить щипцами. А рану не торопись закрывать, для начала надо, чтобы внутри всё очистилось да срослось… ежели нагноиться успело, то промывают водою с солью, соль гной гонит. Ивовой коры от сухой лихорадки надобно, да тулуринский бальзам, ежели, конечно, есть. Сопельник хорошо от боли и маков сок, чтобы уснул человек и не дёргался, да только смотри, много не давай. Перевязывай почаще, а ворожить не спеши, ежели только чуточку: пускай человек сам справится.

Подумала, качнулась, словно вот-вот упадёт головою на стол, а затем открыла совершенно ясные, не сонные ничуточки глаза и спросила:

— А для чего тебе?

— Волька вчера стрелял, — пояснила Лесняна. — Страшно! Вот подумалось: не умею я такие раны целить.

— Хорошо, если и не придётся, — ответила Травина.

Встала, потянулась, в окно поглядела.

— К старосте пойду, там тебя и дождусь. Чего туда-сюда зря ходить.

Леське только того и надо было! Проводив матушку, побежала она собираться. Отвар сделала из шиповника, малины, липы да земляничного листа, вытяжку из коры белой ивы прихватила. Тулуринского бальзама у Лесняны не водилось, а макового сока осталось немного, на донышке маленькой скляночки. Инструменты для хирургии у Леси тоже имелись, подаренные матерью, но использовать их девушке доводилось редко. Взяла и их, повторяя про себя советы Травины. Вот так после всех сборов сума с добром и стала тяжестью камней в пять, но травницу это не смутило. Она залпом выпила ещё полкружки бодрящего отвара, на бегу ухватила пирожок с рыбой. Вкусный! Хорошо Зайкина бабуся печёт, не то что Отрава! Жуя на ходу, выбежала на лесную дорожку и огляделась.