Мой найдёныш

ГЛАВА 16. Не повторяй ошибок

— Святобабкины дедки, — выругалась Травина, когда Найдён заснул крепким маковым сном.

Лесняна так редко слышала от матери ругательства, даже такие слабые, что нервно хихикнула. Любой волшебник, любая ведьма бережно обходятся со словами, иначе не уследишь — и сбудется, и ладно если хорошее! А то ведь плохое сбывается куда охотнее.

— Ты только взгляни, дочь моя хорошая, — сказала мать. — Что с ним делали?

— Он вроде бы в лесу жил, один, — пояснила Леська.

— Возможно ли такое?

Сняв обрывок шкуры и ветхие штаны с Найдёна и начав отмывать его от грязи, обе женщины обнаружили, что на его теле немало мелких тонких рубцов, почти незаметных, пока кожа была грязной и в кровавых корках. Особенно много их обнаружилось на предплечьях, будто парня резали ножами. Укус какого-то зверя оставил на бедре розоватые шрамы, видно, был сделан недавно, на спине, помимо выходного отверстия от пули — следы страшных когтей. Но всё равно следов от острых лезвий Лесняна насчитала куда больше.

— А отметины? — спросила она у матери, указывая на руки, отмытые дочиста.

Травина только пожала плечами.

— Не видала никогда такого дива, не ведаю, — сказала она. — Протри вон там тоже.

Лесняна покраснела.

Она никогда не видала взрослого мужского естества, и оно её пугало. И странным открытием оказалось, что волосы в этом месте такие же светлые, как на голове у найдёныша.

— Почему он белый такой? — шёпотом спросила Леся, осторожно промакивая мокрой тканью там, где указала Травина.

Смотреть было стыдно, трогать, даже через тряпку, ещё стыднее. А матушка-то тоже хороша! Могла бы, наверное, и сама здесь протереть, чтобы дочь в краску не вгонять…

— Я уже навидалась этого, и ты привыкай, — словно мысли Леськины подслушав, сказала Травина суховато. — Мужчин тоже лечить приходится, в том числе и срамные болезни, что удом своим подхватывают. Ну всё, что ли?

Вместе положили они Найдёна лицом вниз, осторожно повернув голову, чтобы не задохся. Справа на спине сочилась сукровицей большая рана. Слева, на плече, бугрилось место, откуда пуля не вышла. Травина взяла из инструментов самый острый — нож с коротким лезвием и удобной, ухватистой ручкой. Лесняна забыла, как он называется.

— Готовь полотно, — сказала мать, — да настой с кровохлёбкой и паучатником. И заговоры на кровь читай, не стой столбом. И смотри.

Лесняна смотрела. Под лезвием кожа и плоть разошлись, словно Травина резала простое мясо. Парень дёрнулся, острие вошло в его тело глубже, чем надо бы, пропороло новую рану. Запахло кровью и немного гнилью. И тогда правая рука Белого дитя поднялась, а чёрная отметина с него зазмеилась, заструилась, будто живая. Лентой соскользнула с предплечья в ладонь и стала чёрным клинком. Лесняна вскрикнула. Парень стал приподыматься, потому что бить в таком положении неудобно, но поднимался он медленно: маковый сок действовал на него дурманяще и усыпляюще. Только вот после такого количества сон крепкий, долгий, не мог Найдён встать и тем более драться!

Не мог, но почему-то вставал. И несдобровать бы Лесняне и её матери, если б Травина не прижала его к столу за шею и не сказала б пару слов, словно припечатала. Язык Лесе был незнаком. Прозвучало хлёстко и даже будто бы больно, хоть удар этих слов и не по ней пришёлся.

— Чужие души к нему привязаны, — с отвращением сказала Травина. — Вот что это за отметины.

А клинок истаял в белой жилистой и худой руке, будто бы и не было его. Чёрная лента на место вернулась, стала рисунком на коже.

— Бедный мой, — сказала Лесняна с состраданием.

Травина молча ковырялась в ране изогнутым хищным клювом щипцов. Выудила пулю. Леська ожидала, что пуля будет выглядеть иначе: больше и другой формы, а тут какой-то приплющенный пенёк размером меньше, чем с мизинчик.

— Гной, — произнесла Травина тихо и сдавленно, и в голосе её не было всегдашней напевной плавности.

Лесняна поняла и почуяла: матери плохо. С того ли, что не так-то часто ей доводилось делать подобные операции, с того ли, что пришлось использовать непривычную ворожбу, чтобы больной не пытался её убить — то Лесе было неведомо. Но только девушка решительно подвинула мать и сказала:

— Дальше я сама. Благодарствуй за науку, матушка. А теперь сядь, отдохни.

— Рану ведь вычистить надо, промыть да зашить, — слабо сказала Травина, отходя к лавке.

— Сделаю.

И хлопотала над Найдёном ещё долго, долго — ощущая, что жизнь его всё дальше от опасности… и всё ближе к ней.

— Моих ошибок-то хоть не повторяй, — молвила вдруг мать с горечью.

Рука Лесняны слегка дрогнула.

— Каких ошибок, матушка? — спросила девушка.

— В некромантов не влюбляйся. Душегубы они. Мальчик этот… Точь-в-точь как Бертран… как твой отец.

Леська склонилась над раною. Кровь с гноем выходили из неё, и девушка помогала себе магией, чтобы умерить боль Найдёна, а заодно — поскорее покончить с неприятным делом.

— Ты рассказывала, что отец был воином.

— Как будто одно другому когда-нибудь мешало, — ответила Травина. — Душегубом он был. Все они таковы. Хотят свою жизнь продлить до бесконечности, хотят в Черногарины земли живыми ходить. С душами умерших разговаривают, не отпускают их, силы свои из мертвецов тянут…

Речь матери вдруг сделалась тягуче-неприятной. Лесняну озноб так и пробрал до самых пят! Платье, мокрое от пота, словно заледенело, пальцы закоченели.

— Как тебе десять лет исполнилось и пришла пора тебя в храме Пятидесяти богам показывать — молилась я им, просила их, чтобы без дара тебя оставили. Чтобы жилось тебе спокойно! Чтобы спала, не ведая страха, и замуж вышла, детишек бы нарожала, не зная ничего о нашей доле колдовской. Но пуще всего боялась я, что унаследуешь ты дар отца.

Тут мать умолкла, а Лесняна, не в силах это всё терпеть, повернулась опять к больному. Оставалось ещё немало работы. Да так и подмывало всё закончить: призвать всю силу, какая только есть, срастить всё, что безжалостно было разорвано пулями… и даже шрамы все можно было бы убрать, все рубцы разгладить.

— Не душегуб он, — сказала Лесняна, кладя руку на спину Найдёна. — Хороший он. И мой отец, поди, тоже был хороший. Не верю я, чтобы ты с каким-то душегубом…

— Некромантская сила всё живое рано или поздно загубит. Какими бы ни были люди, а волшба, которая их избрала хозяевами своими — она выжигает их. Страшная у них жизнь, тяжёлая их доля. Не выбирай себе такой судьбы, как моя — наплачешься.

— Сколько помню тебя — а ты не из тех, кто плачет, — заметила Леся.

— Ты видела: он себе не принадлежит, — беспомощно сказала Травина.

— Он никому не принадлежит, — ответила девушка, — и мне тоже. Кто тебе сказал, что выберу я его? С чего ты думаешь так?

— С того я думаю так, дочь моя хорошая, что ты и сейчас уже к нему прикипела. Стоишь и гладишь его, будто оторваться не можешь.

И правда… Леська тут же отдёрнула от спины парня руку — будто обожглась.

— А что там староста? — невинно спросила у матери.

— Поди-ка лучше на чердаке в сундуке поройся, поищи, не завалялось ли старых штанов каких, — сказала Травина.

Видно, не у одной Леси была причина тему беседы-то менять!

Лесняна метнулась наружу — на чердак можно было попасть лишь с лестницы, что со стороны двора была к дому прислонена. И впрямь там обнаружился сундук с тряпьём. Диво, но и порты там нашлись: не то мать когда-то отцовы позабыла выкинуть, не то, что вернее, случайно Тридар тут какие-то оставил. Он тут гостевал в том году под зиму, и долго — после чего женился, чтобы весною увезти Травину в Дубравники. Видать, его это были штаны. В такие можно было двух Найдёнов засунуть, одного в правую штанину, второго в левую… но выбирать Леське не пришлось. Подобрала она и рубаху с обтрёпанными рукавами. И тут же задумалась над тем, где бы поновее взять, да чтобы впору Найдёну пришлось.

Насколько уже он её мысли занимал! И не поймёшь, как так получилось. А ведь права мать: он, даже без сознания будучи, кинулся убивать. Стало быть, душегуб и есть…