Криминалист 6

Глава 4 Ордер

Федеральный суд округа Колумбия располагался на Конституции-авеню, в массивном здании из белого известняка, построенном в тридцатые годы при Рузвельте. Колонны у входа, широкие ступени, бронзовые двери с барельефами. В сентябре семьдесят второго года здание выглядело так же, как выглядело тридцать лет назад, и, вероятно, будет выглядеть так же еще через тридцать.

Я приехал в половине десятого утра. Припарковал «Форд» на стоянке для государственных служащих, боковая улица, знак «Только для федеральных транспортных средств», и прошел через служебный вход, показав удостоверение.

Дежурный помощник судьи Кэлвина Рида занимал кабинет на втором этаже, узкий, как пенал, с единственным окном на внутренний двор. Звали его Артур Финч, лет тридцати пяти, в очках с толстыми роговыми оправами и с неизменной авторучкой «Паркер» в нагрудном кармане. Финч принимал агентов ФБР с заявлениями на ордера раз в неделю и относился к этой процедуре с профессиональной тщательностью, без спешки и без лишних слов.

Я положил на его стол папку. Внутри находились результаты радиоиммунного анализа, четыре страницы с таблицами и заключением доктора Стэнфорда, о том что, концентрация дигитоксина в тканях печени и почек Чарльза Уэстона в семь целых две десятых раза превышает максимальную терапевтическую дозу, характер накопления соответствует хроническому введению на протяжении четырех-восьми недель.

Еще там была справка из архива больницы Джорджа Вашингтона, о том что Маргарет Уэстон, урожденная Харгрив, работала медсестрой кардиологического отделения с шестьдесят второго по шестьдесят седьмой год, уволилась в связи с замужеством. И еще показания нотариуса, заверенные, на стандартном бланке, о том что Чарльз Уэстон записался на прием с намерением изменить завещание, исключить супругу из числа наследников, умер за двенадцать дней до назначенной встречи.

Финч читал медленно, переворачивал страницы аккуратно, двумя пальцами, как будто боялся смазать чернила. Изредка делал пометки на отдельном листе своей авторучкой. За окном во внутреннем дворе рос клен, листья уже тронуло желтым по краям, первые признаки вашингтонской осени.

— Дигитоксин, — сказал Финч, не поднимая глаз от бумаг. — Не входит в стандартный токсикологический протокол.

— Не входит, — подтвердил я.

— Патологоанатом проводил вскрытие по стандартной панели?

— Да. Тридцать позиций. Дигитоксин в список не включен.

Финч поднял глаза. За толстыми линзами они казались чуть увеличенными.

— Как вы узнали, что именно его искать?

— Изучил симптоматику смерти. Не соответствовала клинической картине сердечной недостаточности для пациента его возраста и состояния здоровья.

Финч помолчал. Снова опустил взгляд на бумаги.

— Основание для обыска жилища — результаты анализа, медицинская квалификация подозреваемой, показания нотариуса. — Он аккуратно выровнял страницы в стопку. — Судья Рид сейчас на заседании. Освободится в одиннадцать тридцать. Я передам ему материалы немедленно.

— Благодарю.

— Агент Митчелл, — сказал Финч, когда я уже поднимался со стула. — Если судья подпишет, ордер будет готов к часу дня. Не раньше.

Я кивнул и вышел.

Ждать три часа. Я спустился на первый этаж, нашел телефон-автомат в холле у гардероба, опустил монету в десять центов и позвонил Маркусу в офис.

— Ордер во второй половине дня, — сказал я. — Будь готов к часу.

— Буду, — ответил Маркус.

Я повесил трубку, вышел на Конституции-авеню и пошел по тротуару. Утро стояло прохладное, с запахом первых опавших листьев и выхлопных газов. Мимо проехал автобус «Метробас», бело-зеленый, с рекламой сигарет «Кент» по борту.

На скамейке у фонтана сидел пожилой мужчина с газетой «Вашингтон Пост», первая полоса видна издалека, снова Уотергейт, снова Никсон, снова показания. Весь сентябрь первые полосы выглядели одинаково.

Я дошел до закусочной на углу Четвертой улицы, сел за стойку, заказал кофе и сэндвич с индейкой. Кофе принесли в толстостенной фаянсовой кружке, горячий, с кисловатым привкусом перестоявшего. Сэндвич на белом хлебе, с горчицей и маринованным огурцом. Я ел медленно, смотрел в окно на улицу.

В час дня я забрал ордер у Финча. Две страницы, подписанные судьей Ридом синими чернилами, с печатью федерального суда. Объект обыска жилой дом по адресу четыре тысячи двести восемнадцать Тилден-стрит, район Кливленд-Парк. Основание подозрение в умышленном убийстве с применением ядовитого вещества, статья восемнадцать Уголовного кодекса США, параграф тысяча одиннадцать.

К дому Уэстонов мы подъехали в половине третьего. Я, Маркус с криминалистическим чемоданом, Дэйв и двое агентов из вашингтонского офиса, Стюарт и Якобсон, оба в темных костюмах, оба молчаливые, как положено при арестах.

Тилден-стрит тихая улица в Кливленд-Парке, зеленая, с высокими дубами вдоль тротуаров. Дома трехэтажные, кирпичные, постройки двадцатых-тридцатых годов, с аккуратными палисадниками и флагштоками у входа. Район дорогой, спокойный, из тех, где соседи знают друг друга по именам и здороваются по утрам у почтового ящика.

Я позвонил в дверь. Подождал. Позвонил второй раз.

Маргарет открыла через минуту. На ней темно-синий халат, волосы убраны, в руке чашка чая. Увидела нас пятерых на пороге, Маркуса с металлическим чемоданом, Стюарта с папкой, и замерла на секунду. Потом опустила глаза на документ, который я протягивал.

— Федеральный ордер на обыск и арест, миссис Уэстон. — Я говорил ровно, не повышая голос. — Прошу вас отойти от двери.

Она прочла ордер. Медленно, строчку за строчкой, придерживая бумагу обеими руками. Чашка чая стояла на комоде у входа, я слышал, как она тихо звякнула, когда Маргарет поставила ее, не глядя.

— Войдите, — сказала она.

Маркус сразу прошел в кухню. Я слышал, как он открывает чемодан, щелкают застежки. Дэйв направился в гостиную. Коллинз и Хейс остались у входа.

Я остался с Маргарет в прихожей.

Она стояла у стены, прямая, руки сложены перед собой. На улице шумел ветер в дубах, где-то в соседнем квартале кто-то запускал газонокосилку, монотонный гул осеннего воскресенья в пригороде.

Через полчаса Маркус вышел из кухни. В руках бумажный пакет для вещественных доказательств, запечатанный, с надписью от руки.

— Стеклянная банка, — сказал он негромко. — За холодильником, на нижней полке. Темно-коричневая жидкость, запах характерный. И медицинский учебник в подвале, закладка на гликозидах. Пометки на полях карандашом.

Я кивнул. Повернулся к Маргарет.

— Маргарет Элизабет Уэстон, вы арестованы по подозрению в умышленном убийстве Чарльза Рэндольфа Уэстона. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если у вас нет адвоката, он будет назначен судом. Вы понимаете свои права?

— Понимаю, — сказала она тихо.

Коллинз подошел с наручниками. Маргарет сама протянула руки вперед, запястья тонкие, на правой руке браслет из желтого золота. Металл щелкнул. Она не вздрогнула.

Я взял ее под локоть и повел к двери. На ступенях она остановилась. Посмотрела на улицу, на дубы с пожелтевшими листьями, на соседский дом напротив, на осеннее вашингтонское небо, низкое, серо-голубое, с рваными облаками. Постояла секунды три. Потом сошла со ступеней и пошла к машине.

На заднем сиденье «Форда», когда Дэйв сел рядом с ней и закрыл дверь, она сказала, не мне, не Дэйву, а просто в пространство:

— Он собирался уйти. После двадцати четырех лет брака.

Я сидел на переднем сиденье. Завел двигатель.

Больше она не сказала ничего до самого федерального изолятора на Д-стрит, все двадцать минут по осеннему Вашингтону, мимо Рок-Крик-Парка с желтеющими кленами, мимо зоопарка, мимо Адамс-Моргана с его витринами и запахом жареного с уличных лотков, мимо утреннего города, который жил своей обычной жизнью и не знал ничего ни о Маргарет Уэстон, ни о дигитоксине, ни о двадцати четырех годах брака, закончившихся стеклянной банкой за холодильником.

Вечер выдался прохладным, первым по-настоящему осенним вечером в Вашингтоне. Я заехал за Николь в половине восьмого.

Она вышла к машине минута в минуту. Темные брюки, короткая замшевая куртка цвета табака, волосы распущены по плечам. Без сумки, только ключи в руке. Открыла дверцу «Форда», села, бросила ключи в карман куртки.

— Опоздал на тридцать секунд, — сказала она с улыбкой.

— Светофор на М-стрит.

— Принято.

Она пристегнулась и посмотрела вперед. Я тронулся с места.

Кинотеатр «Апфронт» на Коннектикут-авеню светился неоновой вывеской на полфасада, красно-желтой, в стиле, который был модным лет десять назад и с тех пор никуда не делся. У касс очередь человек в пятнадцать, в основном пары и компании молодых, несколько мужчин постарше в одиночку.

На афишном стенде у входа черно-белая фотография, Берт Рейнольдс с луком, напряженное лицо, деревья за спиной. «Избавление». Рейтинг R, Уорнер Бразерс.

Я взял два билета в кассе, три доллара пятьдесят за оба. Кассир, девица с начесом, сунула билеты в окошко, не глядя.

Зал большой, мест на триста, заполнен примерно наполовину. Мы сели в середине, ряд двенадцатый. Кресла обиты красным плюшем, в подлокотники вмонтированы маленькие металлические пепельницы. Пожилая пара рядом с нами уже курила, женщина «Салем», мужчина «Кэмел» без фильтра. Дым тянулся к потолку тонкими нитями.

Погас свет. Пошли рекламные ролики, «Кока-Кола», реклама местного магазина электроники на Висконсин-авеню, трейлер нового фильма с Клинтом Иствудом. Потом началась картина.

Я уже видел «Избавление», давно, в прошлой жизни. На мой взгляд, неплохо.

Сейчас я смотрел его иначе.

Николь сидела прямо, не откидываясь на спинку. Смотрела не мигая. Когда Берт Рейнольдс выходил на позицию с луком, она наклонилась чуть вперед.

— Красиво стреляет, — сказала она тихо, не поворачиваясь ко мне. — Но медленно.

— Зато бесшумно.

— Мне нравится, когда выстрелы слышно.

Больше мы не разговаривали до самых титров.

После сеанса вышли на Коннектикут-авеню. Воздух прохладный, градусов шестьдесят, не больше, пахло осенними листьями и выхлопными газами. На билборде напротив кинотеатра ковбой «Мальборо» смотрел в даль поверх наших голов. На тротуаре людно, после сеанса народ расходился по барам и ресторанам.

— Проголодалась? — спросил я.

— Да.

Мы перешли улицу и зашли в бар через дорогу, темный, с деревянными панелями на стенах, низкими потолками и запахом пива и жареного лука. В углу джукбокс «Wurlitzer», из него негромко играло что-то из Кэрол Кинг, «Tapestry», пластинка семьдесят первого года, видимо любимая у хозяина заведения. Мы заняли угловую кабинку.

Официант, молодой парень с бакенбардами, принес меню, одна ламинированная страница, стейки, бургеры и салаты. Николь закрыла меню через десять секунд.

— Бурбон «Уайлд Таркей», стейк средней прожарки, картошка.

— То же самое, — сказал я.

Официант кивнул и ушел.

Николь положила локти на стол, сцепила пальцы. Посмотрела на меня.

— Вы до сих пор на стандартном Модель десять?

— Да.

Она чуть поморщилась, так, как морщатся профессионалы, услышав о чем-то неоптимальном.

— Я на Модель девятнадцать. Комбат Магнум,.357, четырехдюймовый ствол.

— Тяжеловат для постоянного ношения, — сказал я.

— Зато хорошее останавливающее действие. — Она произнесла это спокойно, как инженер говорит о характеристиках детали. — У вас.38 Спешл, шесть зарядов в барабане. Консервативно.

— Надежно.

— Это одно и то же слово для людей без воображения.

Принесли бурбон. Я отпил, она тоже. Джукбокс сменил Кэрол Кинг на Джеймса Тейлора.

— Зато на пятидесяти ярдах ваш Магнум начинает разбрасывать, если спешишь, — сказал я. — Я проверял чужой, год назад. На двадцати пяти ярдах хорош, дальше требует времени на прицеливание.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— На двадцати пяти, да. Но на пятидесяти, если не торопиться, кладет точно. — Пауза. — Хотя на пятидесяти ярдах лучше М1911. Сорок пятый калибр на этой дистанции гарантирует. Останавливает с первого попадания, руки быстро привыкают к отдаче.

— Тяжелее носить.

— Всегда можно найти компромисс. — Она допила бурбон и поставила стакан. — Для скрытого ношения в гражданском я бы выбрала Смит-Вессон 39−2. Плоский, девять миллиметров, восемь плюс один. Быстро выхватывается.

— Но вы носите Магнум.

— У меня открытое ношение по должности. Мне не нужно скрывать.

Принесли стейки. Мы ели не торопясь. Разговор перешел на другое, на фильм, на Бурта Рейнольдса, на то, умеют ли актеры обращаться с оружием на экране.

Николь сказала, что почти никогда не умеют, и перечислила три конкретные сцены из разных фильмов, где хват неправильный. Я слушал и думал, что с ней можно молчать и это тоже нормально, она не заполняла паузы словами, не нервничала, не тянула разговор из вежливости.

На втором бурбоне она спросила:

— Тебя касается Уотергейт?

— Нет. Я в уголовных расследованиях. Это другое управление.

— А как там у вас атмосфера?

— Все ходят тихо, — сказал я. — Лишнего не говорят. Ждут чем кончится.

Она кивнула.

— У нас то же самое. Охраняешь человека, которого половина страны хочет посадить в тюрьму. Работа та же самая. Ощущение другое.

Она сказала это без злости и без лишних эмоций, просто констатировала. Я смотрел на нее и думал о Дженнифер, о том как она плакала в трубку на том конце провода и не понимала, какая у меня работа. И понял что думаю об этом уже как о давнем прошлом, как о чем-то, что закончилось и ушло.

Расплатились. Я оставил три доллара на столе.

На улице она остановилась на секунду, подняла воротник куртки. Посмотрела на меня.

— Поехали ко мне.

В этот раз ее квартира уже была знакомой. Окна на темный Потомак, мост Кеннеди в огнях, за ним Виргиния.

Николь включила торшер в углу, желтый неяркий свет. На полке у стены три виниловые пластинки стопкой и радиола «Магнавокс». Больше почти ничего, квартира обставлена скупо, по-военному, только самое необходимое.

Она бросила куртку на спинку стула, сняла плечевую кобуру, повесила на крюк у двери. Расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Повернулась ко мне.

Я шагнул к ней. Поцелуй получился не мягким, не осторожным, не тем первым осторожным поцелуем, каким обычно начинаются такие вечера.

Сразу твердым, коротким, без лишних предисловий, как все, что она делала, прямо и без промедления. Ее руки скользнули на мою грудь, нашли галстук, потянули узел вниз. Галстук упал на пол, за ним последовал пиджак.

Мы прошли в спальню. Темно, только желтая полоса из гостиной через приоткрытую дверь. Николь легла на кровать и смотрела на меня снизу вверх, без смущения, без игры, просто ждала. Я лег рядом.

Ее кожа была теплая, гладкая, с запахом табака и чуть мускуса. Когда я провел ладонью по ее боку, от плеча вниз по талии к бедру, она тихо выдохнула и закрыла глаза. Не с показным возбуждением, не для меня, просто отпустила.

Потом она была активной, направляла, поворачивалась как хотела, брала мою руку и клала туда, куда нужно, без слов, только движением. Резкая, точная, без лишней нежности, но и без холода.

Я следовал за ней. Когда приблизился сладкий финал, дыхание стало быстрее, потом совсем коротким, она прикусила губу и запрокинула голову, пальцы сжали простыню.

После Николь лежала на спине, смотрела в потолок. Я лежал рядом. Мы оба молчали, и молчание не требовало разговора.

Потом она встала, нашла в темноте пачку сигарет «Салем» на тумбочке, закурила, подошла к открытому окну. В свете с улицы ее обнаженный силуэт четко виднелся на фоне окна, девушка просто стояла, курила и смотрела на реку. За окном виднелся мост Кеннеди в огнях, темный и широкий Потомак, далекие огни Виргинии.

— Откуда именно ты из Ричмонда? — спросил я.

— Западная часть. Отец служил в Форт-Ли. Мы переезжали каждые три года, но Ричмонд дольше всего.

— Поэтому на стрельбище с детства?

— Отец брал меня с восьми лет. Говорил, что женщина должна уметь за себя постоять. — Она затянулась, выдохнула в ночь. — Мать была против. Она хотела чтобы я учила фортепьяно.

— И что?

— Я умею и то и другое. На фортепьяно намного хуже.

Я смотрел на ее спину, на прямые плечи, на дым сигареты, уходящий в темноту за окном.

— Вашингтон не город, — сказала она. — Декорация. Все приезжают, делают что нужно и уезжают. Или остаются и тоже превращаются в декорацию.

— Ты останешься тут?

Она подумала.

— Пока интересно. Потом посмотрим.

Она докурила, затушила сигарету о подоконник, бросила окурок в ночь. Вернулась в кровать, легла рядом. Не прижималась, просто лежала рядом, плечо к плечу. Через несколько минут ее дыхание выровнялось.

Я смотрел в потолок. За окном шумел ночной Вашингтон. Изредка проезжала машина, луч фар скользил по потолку и уходил.

В начале второго зазвонил телефон на тумбочке. Резко, громко, как всегда звонят телефоны среди ночи.

Она сняла трубку мгновенно, как будто не спала.

— Фарр. — Слушала молча секунд пятнадцать. — Буду через двадцать минут.

Положила трубку. Встала. Оделась быстро и точно, без суеты, в темноте: брюки, рубашка, куртка. Подошла к двери, сняла с крюка плечевую кобуру со «Смит-Вессоном», надела. Взяла ключи.

Остановилась на секунду. Посмотрела на меня.

— Кофе на плите. Дверь захлопнется сама.

И ушла. Щелчок замка, шаги по лестнице, потом тишина.

Я лежал в темной чужой квартире и смотрел в потолок. В пепельнице на подоконнике лежал ее окурок. За окном шумела ночная река.