Криминалист 6

Глава 11 Кауфман

Агенты кивали. Лица сосредоточенные, обычные. Рутинная операция, арест одного пожилого типографа по обвинению в подделке документов.

Не перестрелка, не штурм. Тихое дело, аккуратное. Но я проверил табельный «Смит энд Вессон Модель 10», вытянул из кобуры, откинул барабан, убедился, что шесть патронов «Федерал» тридцать восьмого калибра на месте, закрыл барабан и вернул в кобуру. Не потому что ожидал стрельбы. Потому что привычка это единственная страховка, когда план дает сбой.

В восемь сорок пять рация в нагрудном кармане Дэйва коротко хрустнула.

— Объект вышел из машины, — послышался приглушенный голос Паттерсона. — Серый пиджак. Идет по Чарльз на север. Расстояние около двухсот ярдов от типографии. Скорость обычная.

Вейс. Вовремя. Без сумки в этот раз, конверт с тремя свидетельствами лежал во внутреннем кармане пиджака, мы отдали ему вчера вечером. Те же самые документы из Кливленда, упакованные обратно в крафтовые конверты, без пометок ФБР.

Мы с Дэйвом вышли из фургона и пошли к типографии. Обычный шаг, обычная походка, двое мужчин в костюмах, идущих по утренней улице.

Никто не обратил на нас внимания. На углу Чарльз и Рид я увидел Паттерсона, тот стоял у газетного киоска, листал «Балтимор Сан», второй взгляд не задерживался. Через квартал вывеска «Балтимор Принт Сервис», выцветшие синие буквы, облезлая «r». Дверь закрыта. За стеклом витрины виднелись образцы меню и визиток, тусклая лампа внутри.

Мы встали справа от двери. Дэйв вплотную к стене, левая рука на дверной ручке. Я на шаг позади, лицом к улице. Ждали.

В восемь пятьдесят послышался двадцать шагов по тротуару, стук каблуков по мокрому бетону, Вейс прошел мимо нас, не глядя, толкнул дверь и вошел.

Над дверью звякнул колокольчик, маленький латунный, на пружине, как в любой лавке. Дверь закрылась. Дэйв придержал ее, на дюйм, не больше, ладонью, не давая защелкнуться.

Через щель, узкую, но достаточную, я слышал все.

Шаги Вейса по деревянному полу, три, четыре, пять. Скрип половицы у прилавка. Потом голос Кауфмана, негромкий, хрипловатый, с еле различимой интонацией идиша:

— Доброе утро, Аарон. Кливленд?

— Он самый, — ответил Вейс. Голос ровный. Может быть, чуть суше обычного, но на слух нормально. — Три документа. Все параметры подходящие. Сороковые годы, разные округа.

Шорох ткани, Вейс доставал конверт из внутреннего кармана. Легкий шлепок картона о дерево, конверт лег на прилавок. Секунда тишины. Потом шуршание бумаги. Кауфман открыл конверт, достал свидетельства и осмотрел их.

Пауза. Две секунды. Три. Кауфман листал.

— Хорошо, — сказал он. — Сорок первый год, Кливленд. Тридцать восьмой, Янгстаун. Сорок четвертый, Акрон. Годится. Оставь на прилавке, я заберу вниз.

Шаги Вейса, назад, к двери. Два шага. Три. Половица скрипнула снова, он отошел.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул второй раз.

Первое, что я увидел, это прилавок, деревянный, потемневший от лака, высотой по пояс. За прилавком стоял сам Кауфман.

Невысокий, лысоватый, в белой рубашке с закатанными рукавами, поверх синий рабочий фартук с пятнами типографской краски. Очки в черной оправе. Руки на конверте, раскрытом на прилавке.

Три свидетельства о рождении веером на бумажной поверхности. Пальцы короткие, подвижные, с темными следами чернил под ногтями. Все точно, как описывал Уилки.

Кауфман поднял глаза. Увидел меня, незнакомого мужчину в костюме и плаще, входящего следом за Вейсом. Увидел Дэйва, второго, за моим плечом.

Понимание пришло мгновенно. Не паника, не удивление. Понимание. Как у шахматиста, увидевшего, что позиция проиграна за три хода до мата.

Он не побежал. Не потянулся к ящику стола, не повернулся к задней двери. Просто очень аккуратно, двумя пальцами, как хирург кладет инструмент, положил конверт обратно на прилавок. Разгладил край. Отступил на полшага от стола и опустил руки вдоль тела.

Я подошел. Взял конверт левой рукой, в перчатке, тонкой хлопковой, белой, надетой за секунду до входа. Внутри три свидетельства, Ричард Генри Томлинсон, Джеймс Патрик Берроуз, Уолтер Фрэнсис Данн. Три мертвых младенца. Положил конверт в прозрачный полиэтиленовый пакет для вещественных доказательств и убрал в портфель.

— Лев Кауфман, — сказал я, — вы арестованы по обвинению в производстве и распространении поддельных федеральных документов, подделке паспортов Соединенных Штатов и мошенничестве с использованием документов удостоверения личности. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам за государственный счет.

Кауфман слушал, глядя не на меня, а чуть в сторону, на витрину, на образцы меню и визиток за стеклом. Лицо неподвижное, круглое, розоватое.

Ни страха, ни злости. Только усталость, как у человека, долго ждавшего плохих новостей и наконец дождавшегося их.

Дэйв зашел за прилавок, достал наручники. Кауфман поднял руки сам, медленно, спокойно, запястьями вперед. Дэйв защелкнул левый браслет, потом правый. Два щелчка. Металл на коже. Кауфман опустил скованные руки перед собой и посмотрел на них, как будто увидел чужие руки, приставленные к чужому телу.

Вейс стоял у двери, не двигаясь. Смотрел в пол. Правая рука сжимала дверной косяк так, что костяшки побелели. Когда наручники щелкнули, он вздрогнул.

Кауфман повернул голову и посмотрел на Вейса. Долго, три секунды, четыре. Вейс не поднял глаз. Тогда Кауфман перевел взгляд на меня и сказал тихо, без упрека, без гнева, просто так:

— Вы использовали мальчика.

— Да, использовали, — сказал я.

Кауфман кивнул. Один раз, коротко. Как будто это единственное, что его интересовало.

Не обвинение, не наручники, не перспектива суда и тюрьмы. Только это, причина, по которой его взяли. Профессиональный интерес к чужому ремеслу. Ремесленник, оценивший работу другого ремесленника.

Я нажал кнопку рации дважды, раздались два коротких щелчка. Через пятнадцать секунд в задней части типографии загрохотало, Торренс и Макгрэт открыли заднюю дверь ключом, изъятым у Кауфмана.

Шаги, голоса: «Чисто. Проходите.» Типография начала наполняться людьми. Паттерсон вошел с улицы, Шульц за ним следом.

Фотограф из балтиморского отделения, длинноногий молодой парень с «Никон Ф2» на шее и вспышкой «Вивитар», начал снимать прилавок, конверт, витрину, вход, прежде чем кто-либо что-либо тронул. Щелчок затвора, перемотка пленки, снова щелчок, ритмичный, деловитый звук, заполнивший тишину типографии.

Дэйв увел Кауфмана к служебной машине на заднем дворе. Я остался.

Ключ от подвала висел на кольце с остальными ключами Кауфмана, маленький, плоский, латунный, с номером «7» на головке. Я спустился по лестнице, узкой, крутой, деревянные ступени скрипели под ногами, и открыл железную дверь.

Подвал оказался именно таким, как описывал Вейс. Три комнаты, низкий потолок, бетонный пол.

В первой печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл», черная чугунная станина, маховик, педаль, стопка чистой бумаги на подающем лотке. Рядом чертежный стол с закрепленным пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, стилус с левой стороны, перо-держатель с правой. На полке над столом картонные шаблоны с вырезанными контурами подписей, пронумерованные от одного до четырнадцати.

Вторая комната. Металлический шкаф, серый, с навесным замком. Замок открылся третьим ключом с кольца.

Внутри четыре полки. На верхней стопка паспортных бланков, зеленые обложки, чистые, без данных, без фотографий. Я насчитал двадцать три штуки.

Настоящие, бумага, водяные знаки, тиснение. Откуда они попали сюда, это вопрос, на который Кауфман, возможно, ответит, а возможно, нет. Вторая полка содержала свидетельства о рождении, рассортированные по штатам в картонных разделителях с надписями: «Огайо», «Пенсильвания», «Мэриленд», «Западная Виргиния». Десятки свидетельств.

Третья полка это готовые комплекты в запечатанных конвертах, помеченные номерами от двести двенадцати до двести тридцати одного. Двадцать комплектов. Двадцать новых людей, ожидающих заказчиков.

Третья комната как химическая лаборатория. Два стола, весы с латунными чашками, стеклянные банки с реактивами, промаркированные мелким аккуратным почерком.

Хромат свинца, желтый порошок в банке с притертой крышкой. Берлинская лазурь темно-синяя, почти черная. Льняное масло в бутылке. Скипидар.

Набор резиновых штампов в деревянном ящике, разложенные по размеру, круглые, прямоугольные, овальные. Чернильные подушечки, три штуки, разного цвета. И ультрафиолетовая лампа на штативе у дальней стены, Кауфман проверял качество собственных печатей так же, как Чен проверял их в лаборатории ФБР.

Конвейер. Полный, рабочий, отлаженный. От свидетельства о рождении мертвого младенца до готового паспорта, все в одном подвале, все в руках одного человека.

Фотограф спустился следом и начал снимать. Вспышка «Вивитар» мерцала в низком помещении, отражаясь от стеклянных банок и металлических стенок шкафа.

Я стоял у входа и смотрел, как свет выхватывает из полутьмы деталь за деталью, пантограф с тонким пером, шаблон номер семь с контуром чьей-то подписи, стопку зеленых паспортных книжек, аккуратную надпись «Хромат свинца» на банке с желтым порошком. Каждая вспышка доказательство. Каждый снимок гвоздь в крышку дела.

На чертежном столе, под листом промокательной бумаги, лежал раскрытый паспортный бланк. Страница данных заполнена наполовину.

Имя Рональд Элберт Дункан. Дата рождения вписана. Место рождения вписано. Фотография пустой прямоугольник, еще не вклеена. Подпись клерка не проставлена, шаблон лежит рядом, закрепленный на пантографе, готовом к работе.

Незаконченный паспорт для человека, который так и не стал Рональдом Дунканом. Я вынул блокнот и перечитал обведенное имя. Потом надел перчатку, аккуратно снял бланк со стола и поместил в пакет для улик.

Наверху, в типографии, уже работали двое агентов с картонными коробками и маркерами, описывая содержимое полок и ящиков. На улице, у входа, стоял Паттерсон и вежливо объяснял пожилой женщине в синем пальто, вероятно, клиентке, пришедшей забрать заказ, что типография сегодня закрыта. Женщина кивала и смотрела через его плечо на открытую дверь, за которой мелькали люди в костюмах.

Я вышел на тротуар. Дождь прекратился. Балтиморское небо висело низко, серое и плотное, но на востоке, над крышами портовых складов, пробивалась полоска бледного света.

Десять утра. Дело заняло четырнадцать дней от папки на столе Томпсона до подвала на Норт-Чарльз-стрит. Четырнадцать дней, восемнадцать телефонных звонков в загсы, три поездки в Балтимор, две допросных комнаты, один привокзальный столик и одна щель в двери шириной в дюйм.

Чен приедет к полудню. Он заберет чернила, штампы, образцы бумаги, пантограф целиком, для лабораторного анализа, сравнения с паспортом Уилки, официального заключения. Прокурор получит железное дело, показания двух свидетелей, вещественные доказательства, экспертиза. Кауфман получит адвоката, суд и срок.

А я получу длинный список нераскрытых вопросов, откуда бланки, кто стоит за двадцатью готовыми комплектами, и кем собирался стать человек по имени Рональд Дункан, чей паспорт так и не успели закончить.

В здание я вернулся через минут десять и ждал пока эксперты закончат первичный осмотр, чтобы тоже чем-нибудь поживиться.

Дэйв уже давно увез Кауфмана на служебной машине, и теперь типография на Норт-Чарльз-стрит превратилась в место преступления, со всеми протоколами, процедурами и ритуалами, сопровождающими любой федеральный обыск.

Фотограф из балтиморского отделения, тот самый длинноногий парень с «Никон Ф2» и вспышкой «Вивитар», спустился по узкой лестнице следом за мной. Ступени скрипели и прогибались под весом двух мужчин. Железная дверь в подвал стояла распахнутой, латунный ключ с семеркой на головке торчал из замочной скважины.

Парень осмотрел помещение, прикинул расстояние до стен, потолок, источники света. Потом молча навернул на камеру вспышку, выставил диафрагму и начал работать.

Первый кадр, общий план первой комнаты, печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл» в центре, черная чугунная станина, маховик, педаль, стопка чистой бумаги на подающем лотке. Второй это чертежный стол с пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, закрепленный шаблон с контуром подписи.

Щелчок затвора, характерный треск перемотки пленки через протяжной механизм, снова щелчок. Между кадрами фотограф делал шаг влево или вправо, менял угол, наклонялся, вставал на цыпочки. Работал методично, без лишних слов, от входа вглубь помещения, по часовой стрелке, как учили на курсах криминалистической фотографии в Квантико.

Вспышка «Вивитар» мерцала в тесном пространстве, отражаясь от стеклянных банок на полках, от металлических стенок серого шкафа, от латунных рычагов пантографа. Каждая вспышка выхватывала из полутьмы подвала новую деталь.

Пронумерованные картонные шаблоны на полке над чертежным столом, от одного до четырнадцати, стопку зеленых паспортных обложек за решеткой шкафа, аккуратную надпись «Хромат свинца» на банке с желтым порошком, химические весы с латунными чашками на лабораторном столе в третьей комнате. Свет вспышки жестко бил по стенам, лепил резкие тени, превращал подвал в череду контрастных черно-белых снимков, хотя пленка в камере стояла цветная, «Кодахром 64», стандартная для служебной фотосъемки.

Наверху, в самой типографии, работали Паттерсон и Шульц. Я слышал через потолок глухие шаги, скрежет выдвигаемых ящиков, негромкие переговоры.

По протоколу обыска, принятому в ФБР, каждый предмет полагалось описать, пронумеровать и упаковать. Паттерсон диктовал вслух, Шульц записывал в протокольный бланк, стандартную форму ФД-302, отпечатанную на зеленоватой бумаге, три экземпляра через копирку. Голос Паттерсона сверху, неразборчивый, монотонный, перечислял содержимое: «Ящик прилавка, правый, верхний. Бумага, конверты, каталог расценок на печатные работы, квитанции…»

Я стоял в первой комнате подвала, у чертежного стола с пантографом, и ждал. Фотограф снимал вторую комнату, вспышка пульсировала через дверной проем, бросая короткие белые всполохи на бетонный пол.

Потом перешел в третью, химическую лабораторию. Оттуда послышался очередной щелчок, перемотка, пауза. Парень менял катушку.

Тридцать шесть кадров на рулоне «Кодахрома». Он уже израсходовал первую катушку и ставил вторую, щелкая крышкой задней панели камеры, протягивая пленку, закрывая и прокручивая до первого кадра. Десять секунд, руки уверенные, привычные.

Когда фотограф закончил и поднялся наверх, я натянул белые хлопковые перчатки, тонкие, плотные, без швов на кончиках пальцев, и начал детальный осмотр.

Вторая комната. Серый металлический шкаф, уже раскрытый. Четыре полки: паспортные бланки наверху, свидетельства о рождении ниже, готовые комплекты в запечатанных конвертах на третьей. Все зафиксировано на пленке, все останется в протоколе.

Четвертая полка нижняя. На ней лежал плоский деревянный ящик, размером примерно двенадцать на восемь дюймов, из темного лакированного дерева, с маленьким латунным замком на передней стенке.

Ящик напоминал те шкатулки, в каких хранят столовое серебро, плотно пригнанная крышка, петли утоплены заподлицо с поверхностью. На верхней стороне ни надписей, ни пометок.

Замок оказался заперт. Я перебрал связку ключей Кауфмана, семь ключей на стальном кольце с брелоком в виде шестиконечной звезды.

Четвертый ключ, самый маленький, с зубцами тоньше спички, подошел. Замок повернулся мягко, без усилия, хорошо смазанный.

Внутри ящика лежала адресная книга.